Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 15

Я тогда еще не знал, что он имеет в виду. Думал, что эти безысходные слова у него исторгают некие внутренние терзания, нечто никак не вяжущееся с его жизнерадостным лицом и зорким взглядом. Он не держал обиды: горе его было столь же прозрачным, как горе рыбы. В определенном смысле в ту ночь мы оба с ним родились заново. Он, бывало, говорил: «В этой стране не осталось войн, в которых можно сражаться с чистой совестью».

Позднее у меня появилось чувство, что, поддерживая меня, он мысленно возвращается к своим давним фантазиям о том, что мир все еще способен быть прекрасным. Родом он был из одного из уничтоженных городов. Во время вооруженного восстания некоторое время работал в подпольной типографии в горах[16] где познакомился с юношами, которые потом погибли, исчезли, намеренно пропали, так или иначе. Ему же ангел-хранитель даровал способность очаровывать речами. Он решил сосредоточиться на делах менее значимых. Был он простым человеком, пришедшим после длительных размышлений к выводу, что не сможет он создать ни армию, ни вооруженный отряд. Близкие отношения с вождями дали ему возможность поддержать кого-то из тех, чьи души были истерзаны. Подобно бессчастному путнику, искал он тех, кому мог помочь по мелочи. Бесстрастно рассказывал он мне про разрушения и уничтожение, без тени гордости повествовал о тех, кого спас от бурь, голода, тюрьмы, натиска. И когда он говорил, в его печальных глазах поблескивала тайна более сокровенная, чем сам он сознавал.

В ту ночь Икрам-и Кев не позволил мне покинуть гостевой дом. По его убеждению, не было ничего опаснее бесприютности. Я считал строго наоборот, потому что сильнее всего на свете любил шагать по полям, отдавшись на волю дождя и гроз. Да, у меня были собственные страхи: боялся я всего. Когда я сказал Икрам-и Кеву, что хотел бы жить нагим в плодовом саду, где никогда не прекращается дождь, внутри у меня все затрепетало. Но я из тех, кто способен выносить страх. Отвага не отсутствие страха, а способность его выносить.

Икрам-и Кев ушел до рассвета, прихватив свое оружие. Он сказал мне:

— Не вернусь, пока не найду места, где ты сможешь остановиться.

Мне всего лишь оставалось ждать, и это напомнило мне о начале тюремного заключения, о тех годах, когда я еще не обрел опыта, отсчитывал недели и месяцы, мечтал о свободе. Нет задачи труднее, чем отучить себя ждать. Боже, как люди слабы, они постоянно чего-то ждут, ждут до самого Судного дня некой благой вести, которая никогда не придет. Говорю вам нынче, что, если избавить людей от ожидания, от них ничего не останется. Избавь их от ожидания — они рассыплются в прах. Избавь их от ожидания — и им конец.

Вернемся теперь к сестрам в белом, тем самым, что были прекрасны до умопомрачения и никем не любимы. Были они не обычными женщинами, и много о них ходило странных историй, странных до невозможности, особенно после гибели Мухаммад-и Дилшуша. В дни грядущие стали они повторять песню, что спели у Мухаммада на могиле, причем все громче, и пели ее не только у него на могиле, но и в других местах, где не стоило бы.

Странные истории, что рассказывали про сестер в белом, глубинным образом связаны с моей собственной. Именно из-за этих историй сестры неукоснительно блюли одиночество, одиночество столь глубокое и неподъемное, что в результате у них возникла навязчивая мысль создать себе воображаемого брата. Все вы помните землетрясения[17], две недели страха, бессонницы и смерти, когда земля содрогалась по несколько раз за ночь, как будто ее раскачивали изнутри рассерженные мертвецы. Вы помните ночи сомнения и отчаяния, когда сотни тысяч человек укладывались спать на улице, на тротуарах, смотрели в небо, на звезды и луну, на клочья вялых облаков, хворых и отчужденных, которые ветер ада уносил в неведомое.

Землетрясения, игравшие с жизнью в прятки, утихли, вернув миру равновесие, ночам тишину, сердцам покой, даровав загадочное умиротворение людям, которые медленно, медленно обучались вновь доверять стенам своих домов. В эти тихие ночи у людей пропадал страх перед землей, небом и трещинами в тверди, они решались вернуться под собственный кров. И стоило им переступить порог, в спокойствии и уверенности, землетрясение возобновлялось, вновь принималось раскачивать мир подобно коварной змее, играющей в дьявольские игры.

Сам я там не был, поэтому не могу вам точно сказать, каков был интервал между толчками, однако те, кто только и делал, что отыскивал демонические свойства в Шадарье и Лавлав, сочли крайне странным, что обе сестры всегда выходили из дома за несколько минут до толчка, как будто зная, когда он случится, как будто внутри у них тикали магические часы, нашептывавшие время сотрясений. После сорокового толчка родилась история. Она полетела с одной улицы на другую, перетекая с одного базара на другой. То была история про двух сестер, особым образом связанных с призраками и дьяволами. Про двух сестер, которые своими голосами могли ввергнуть в немоту птиц, бабочек и людей, которые своими голосами умели разбивать сердца, которые бродили по кладбищам и пели. Эта история и сделала сестер одинокими. В один прекрасный день они огляделись и поняли, что нет у них более друзей в родном краю. Стали они как два воробушка, что летели сквозь густые клубы тумана, а попали в результате в сад, засаженный растениями, им враждебными. И будто бы утро и звезды обратились в их врагов. Они сами не постигали тайны собственного одиночества.

И стали Лавлав и Шадарья двумя одинокими птичками, а истории про них подпитывались тем, что их видели постоянно. Не те они были девушки, которые согласятся сидеть взаперти. Чем пронзительнее делалось их одиночество, чем сильнее их сторонились, тем чаще они выходили на улицу, будто бы в поисках чего-то. Бесконечно бродили они по темным переулкам и тихим улицам, и видели их в самые разные часы. По ночам они оказывались у могил, а ранним утром на пустынных улицах — две притихшие души, навек связанные друг с другом.

Когда уж совсем накрывало их одиночество, появлялся Сарьяс-и Субхдам. Только, пожалуйста, не спешите с выводами. Хочу сразу же вас заверить, что между Сарьяс-и Субхдамом и двумя девушками никогда не было никакой любви. Хочу вас заверить, что в повествовании моем вообще нет никаких любовных линий. Нет, не спешите предположить, что я — вернувшийся из пустыни и состаренный песками — уподобился управляющим с верхних этажей кинотеатров, которые перекраивают фильмы по своему хотению, вырезая сцены с поцелуями и прекрасными завлекающими телами. Нет, друзья мои, я должен вас заверить, что это не история любви. Когда появлялся Сарьяс-и Субхдам, сестры знали твердо: им нет нужды тревожиться, что они его полюбят: юноша был весь в пыли и грязи. И не говорите мне: ты, Музафар-и Субхдам, двадцать один год прожил в песках и многого не понимаешь, не говорите, что он был слеп к любви. В нашем мире, полном искалеченных ненужных мужчин вроде нас с вами, люди очень рано понимают, годны они для любви или нет. Сарьяс-и Субхдам был из тех, кто к ней не склонен.

Вечер, когда Сарьяс-и Субхдам наведался на могилу Мухаммад-и Дилшуша, был совершенно обыкновенным. Жизнь Сарьяс вел закрытую. Обосновался не в городе, снимал комнатку у убогой пожилой четы в одном из государственных коллективных поселений[18]. Комнату он перегородил деревянной стеной. В одной части находилась обычная спальня с голыми стенами. Она была устлана коврами, из вещей только матрас, масляная печурка и полка для посуды. С другой стороны находилось помещение, странное до невозможности. Я, понятное дело, побывал там через много лет после его смерти. Кое-что пропало, кое-что унесли те, кто воровал от бедности, вещи поценнее распродала за бесценок пожилая чета. Тем не менее, когда я вошел в эту комнату, в ней пахло его отсутствием, жизнью мужчины, убитого молодым. О нем, о его характере и поведении мне кое-что рассказали странные изображения, которые он развесил по стенам. Меня опечалило, что он был до такой степени одержим показной мужественностью. Почти на всех изображениях были мужчины на лошадях и мотоциклах или астронавты, выглядывающие в иллюминаторы космических кораблей, и тут же были сотни портретов каратистов, индийских актеров и накачанных бодибилдеров. В коробке с кассетами осталось лишь несколько клочков липкой ленты.