Запретная алхимия - Макьюэн Стейси - Страница 10

Дыхание сперло. Я больше ничего не слышала. Я протянула руку. Кожа горела в предвкушении.

Чиновник нетерпеливо вздохнул:

– Ну же.

Я сглотнула. Мои пальцы замерли над шкатулкой. Ничего не произошло. Дерево не затряслось. Предметы внутри не покатились ко мне, словно планеты, притягиваемые солнцем. Стакан с водой рядом не дрогнул.

Но внутри меня все дрожало. В кончиках пальцев ощущалась пульсация. Мой разум расширялся, цеплялся за все вокруг, искал.

– Поднимите их, мисс, – сказал чиновник, подталкивая шкатулку еще ближе. Она проскрипела по столу.

От этого движения в воздух поднялось облачко пыли – мельчайшие частицы камней и самоцветов. Я видела каждую крупинку, кружащуюся в неподвижном воздухе, и распорядитель тоже это видел. Он замер, и капля чернил сорвалась с его пера на пергамент.

Пыли становилось все больше. Она поднималась из щелей в плитке, с подошв обуви, из складок одежды. Она врывалась в двери, закручиваясь вихрем. Поднялся шквал, пыль закружилась со всех сторон. Дети закричали, зажмурившись. Чиновники повскакивали с мест, опрокидывая стулья. Голоса утонули в реве бури.

И я чувствовала себя великаном. Богиней. Вселенная пульсировала вокруг меня.

Что-то в груди лопнуло, как туго натянутая струна, и порыв внезапно утих.

Пыль осыпалась на пол. Нас окутала тишина.

На моей ладони, словно маленький муравейник, лежала небольшая горка пыли. Я улыбнулась ей, на мгновение забыв, где я и кто я. Я ощущала лишь ее невесомость и текстуру. Сколько раз я чувствовала пыль на кончиках пальцев, но никогда прежде это ощущение не взрывало мой разум калейдоскопом образов.

Вдруг послышались торопливые шаги. Стук каблуков – сначала далеко, а потом совсем близко.

Лишь через несколько мгновений я заметила взгляды, устремленные на меня со всех сторон.

И еще больше времени потребовалось, чтобы понять слова, которые они произносили.

Слова, которые я никогда, даже в самых смелых мечтах, не смела отнести к себе.

Чародейка земли.

Чародейка земли.

– Чародейка земли!

– Чародейка земли, – пробормотал мужчина за столом. Он уставился на флакон в моей руке, словно это была граната с выдернутой чекой. – Искусница, – неуверенно произнес он.

Слово разнеслось по комнате. Оно забилось внутри меня.

И я улыбнулась.

Мне было всего двенадцать.

Позже эти слова станут моим заклинанием. Колыбельной.

«Тебе было всего двенадцать. Ты не могла знать».

Чья-то рука схватила меня за плечо, и не слишком нежно. Рядом стояла искусница на высоких каблуках. Я попыталась вырваться, но ее пальцы были как тиски. Она натянуто улыбнулась.

– Как чудесно, – произнесла она достаточно громко, чтобы все услышали, а затем потащила меня за собой.

Я споткнулась о собственную юбку, роняя за собой крупицы пыли.

Она провела меня мимо столов, по длинному коридору, мимо ряда картин. Мы свернули, и только тогда она отпустила мою руку, оставив меня в пустом коридоре без выхода.

Мы были одни.

– Твое имя.

Она была строгой во всем: гладко зачесанные черные волосы, четко очерченные губы, острый подбородок, тонкий нос. Высокая и худая, с руками, оплетенными венами. Она смотрела на меня в ожидании ответа.

– Нина Хэрроу. – Никогда в жизни мне не было так страшно.

Женщина, казалось, решала в уме сложную задачу. Ее глаза изучали меня дюйм за дюймом, словно оценивая. Потрепанные носки, потертые туфли, блузка, застегнутая на все пуговицы. Я надеялась, что бант в волосах сидит ровно.

Я надеялась, что подхожу.

Конечно, я не подходила. Меня охватил ужас. Сейчас она скажет, что все это ошибка. Посадит меня на поезд до дома. Без новой дозы идиума все это не будет иметь значения, верно?

Но когда она заговорила, ее голос совсем не вязался с ее суровой внешностью.

– Да поможет тебе Бог, – сказала она, а затем потерла лоб кончиками пальцев.

Она отвернулась, уперла руки в бока и запрокинула голову. Некоторое время она что-то шептала себе под нос. До меня долетали лишь обрывки фраз, и все они начинались со слова «как». Я не смела ее прервать. Казалось, она все еще пыталась решить некое уравнение. Сумма из девочки из Скарри и чародейки земли.

Когда она наконец снова повернулась ко мне, ее лицо опять стало непроницаемым.

– Я Фрэнсис Лайзел, – сказала она. – А ты – Нина Кларк.

Я нахмурилась:

– Я…

– С этого момента, – Фрэнсис Лайзел подошла ближе, нависая надо мной, – ты Нина Кларк. Кларк. Нины Хэрроу больше не существует. Ты родилась в Соммерленде, а не в Скарри. Твоя мать была моей сестрой, искусницей, плотником. Ее звали Грета Лайзел. Твоего отца звали Фредерик Кларк, он был ремесленником из Соммерленда. Они оба мертвы.

Ее слова сыпались одно за другим. Говоря, она постоянно оглядывалась через плечо.

– Повтори, девочка.

– Но я…

– Слушай меня внимательно, – настояла она, наклонившись так, что ее нос почти коснулся моего. – Это очень важно, понимаешь? Ты должна делать, как я говорю.

Уже тогда я все поняла. Опасность, казалось, исходила от самой женщины, пропитывая воздух в коридоре.

– Произошла ошибка, – сказала она. – Ошибка, которую нельзя исправить.

Я почувствовала облегчение. Женщина-ястреб не считала, что ошибка была моей. Я не виновата.

– …С тобой все будет в порядке. Но только если ты будешь делать, как я говорю. Только если ты никому и никогда не проболтаешься об этом разговоре.

– Да, – сказала я и покачнулась. Коридор поплыл перед глазами.

– Ты Нина Кларк. Скажи это.

– Я Нина Кларк. – Мой подбородок задрожал. Предчувствие беды вернулось.

– Ты родилась в Соммерленде.

– Я из Соммерленда.

– Твоя мать – Грета Лайзел.

– Моя мать была… была…

– Ты моя подопечная.

– Я ваша подопечная.

Фрэнсис Лайзел положила свою длиннопалую руку мне на плечо.

– Когда я буду обращаться к тебе, ты будешь называть меня тетя Фрэнсис. Крайне важно, чтобы ты это запомнила.

– Тетя Фрэнсис. – Я кивала как заведенная. – Да.

– Пообещай мне.

– Обещаю.

– Если ты забудешь, Нина Кларк, – предупредила тетя Фрэнсис, – нас обеих навсегда изгонят из этого города, а то и хуже. Ты этого хочешь?

Господи, нет, я не хотела.

Сначала меня отвели в соседнюю комнату для того, что Фрэнсис Лайзел назвала «регистрацией». В моем воображении этот момент представлялся более торжественным. В реальности же была лишь раскрасневшаяся женщина с бисеринками пота над верхней губой. Она держала железное клеймо в углях камина, а затем на четыре мучительные секунды прижала его к внутренней стороне моего запястья. Я закричала, вцепившись зубами в кожаный ремень. Тетя Фрэнсис держала меня.

На обожженной коже проступило пузырящееся изображение эмблемы искусников – профиль Идии с закрытыми глазами, ее волосы развевались, образуя почти замкнутый круг.

Вот и все.

Дети-искусники садились в кареты, ожидавшие у парадного входа, но все уже уехали, кроме одной. Здесь фасад здания сиял чистотой, без всякого известкового налета. Улица за подъездной дорогой была заполнена зеваками, которые махали руками и платками, когда меня вывели наружу. Они радостно приветствовали меня. Желали удачи. Да здравствует Белавер. Карета была черной, лошади – белоснежными. Кучер-ремесленник снял передо мной шляпу.

Это были единственные детали, которые я смогла вспомнить позже, сидя одна в общежитии Национальной Школы Искусников, сжимая перевязанную руку и едва веря, что я здесь, на этой узкой кровати, в незнакомой комнате.

Утром я надену ученическую форму, что уже ждет меня в шкафу. Слепо последую за другими такими же, как я, первокурсниками с еще свежими клеймами в столовую, а затем на общее собрание. Я буду сидеть в амфитеатре с высокими сводчатыми окнами и дубовыми партами. Профессор расскажет нам о школьных правилах, расписании, занятиях, а затем укажет на большой угольный рисунок на стене – сложную диаграмму терраниумной руды.