Теперь ты в армии (СИ) - Урусов Алексей - Страница 8

*** «Увольнение на берег», чёрно-белый фильм Феликса Миронера, 1962 г.

Москва. Детский приют «Галактика».

Вместо перерезания ленточки для открытия приюта решили использовать кошку, что привезли с собой дети из монастыря. Стоило открыть дверь, как рыжая кошка по кличке «Пройдоха» тут же юркнула в неё, и дети устремились в фойе дворца, высказывая друг другу восторги от увиденного.

За час удалось распределить все полторы сотни детей, а потом для них был организован торжественный обед.

Я боялся, что дети в новом приюте не станут единой «семьёй», а будут держаться группками — кто откуда приехал, тот к тому и будет по-прежнему льнуть. Директор приюта княжна Мария Андреевна Мищерская и директор по воспитанию Любовь Степановна Карпинская заверили, что они такого не допустят.

— Что Вы, Андрюша, — Любовь Степановна обращается ко мне именно так, и я не против: сколько сотен таких как я, она воспитала? — Мы с Марией Андреевной эту тему подробно прорабатывали. И детей готовили, в том числе к тому, что у них будет новый дом, где они будут жить одной большой семьёй. И расселяем их по возрастам, и кружки для них организованы по интересам. Так что они больше будут общаться со сверстниками и в детском возрасте быстро сдружатся с новыми знакомыми. У старших не так, но и они новых друзей найдут — всем же интересно, кто с ними рядом; дети вообще исследователи жизни.

— А потом, — дослушав собеседницу, с улыбкой добавляет Мария Андреевна, — приютские дети, независимо от возраста, стремятся к тому, чтобы обрести семью. И они изначально настроены на то, чтобы здесь, на новом месте, такую семью построить. И будут стараться сами обрести в других детях родственников, и помогать им, когда будут видеть, что кто-то в них нуждается.

Уже вечером, обходя детей и укладывая их спать, я убедился, что это так: в одной из комнат маленький, но бойкий пятилетний мальчик, вытащил из-под подушки книжку и обратился ко мне: — Папа, ты нам на ночь сказку почитаешь?

Вижу, что и остальные дети напряжённо всматриваются в меня, ожидая ответа. Улыбаюсь и согласно киваю: — А что за сказка?

— Буратино, — радостно откликается он. — Там про золотой ключик, наш дворец сегодня таким же открывали.

Сажусь, читаю несколько страниц и обещаю дочитать в следующие дни.

Дети укладываются, выключаем свет…

В коридоре Любовь Степановна поясняет мне: — Как мы с Марией Андреевной и говорили, дети мечтают о семье. И это была проверка — настолько Вы, Андрюша, готовы их своей семьёй считать. Дети убедились, и что папа у них есть и теперь все до шести-семи лет будут называть Вас папой… Мария Андреевна, основная кандидатка в мамы — Вы. А я — на бабушку.

Я улыбаюсь и понимающе киваю головой. Сам был в такой ситуации, когда страстно хотелось семью, любую. Порадовало, что дети, собранные в одной комнате из разных приютов, помогают друг другу в бытовых вопросах. А еще больше порадовало, что, рассказывая о работе, княжна Мария Мищерская и Любовь Карпинская, говорят «мы»: очень боялся, что они начнут конфликтовать. Напрасно, стало быть, опасался — любовь к детям, она объединяет.

Москва. Новая Басманная улица. Усадьба Куракиных.

Ректор Дипакадемии Юрий Васильевич Куракин с улыбкой вошёл в кабинет главы рода, Василия Степановича, поздоровался с присутствующими и плюхнулся в своё кресло. От протянутой ему чашки кофе отказался: — Вначале воды. Горло пересохло, забыл в машину термос поставить, а на улицах тормозить и выбиваться из потока не хотелось; понимал же, что все ждёте.

— Конечно, ждём, — широко улыбнулся Василий Степанович, — знаем, что ты из-за мелочи нас среди недели дёргать не будешь.

Отглотнув воды из стакана, Юрий Васильевич с негромким стуком поставил его на стол: — Тогда сразу к сути, без предисловий: Андрея Первозванова на год призывают в армию по спецнабору.

— О как, — не удержался от возгласа Борис Борисович. — Откуда знаешь? И что это может значить? — тут же он задал вопрос следом.

— Он сегодня оформлял академический отпуск. А значить может всё, что угодно, — пожал плечами ректор дипакадемии. — Но главное, — продолжил он, — в том, что без воли государя-императора такое решение состояться не могло. Спецнаборы всегда небольшие, точечные, под конкретные задачи. Какая потребность сейчас в армии в полиглотах и переводчиках? Нет такой потребности. Возможно, государь решил Первозванова на год из Москвы убрать; а может, готовя ему скорое возвышение, направил его в армию за красивой строчкой в биографии. Представьте, каково: служил рядовым в вооружённых силах! За службу медальку повесят. И его биография заблестит новыми яркими красками.

— А может он его премировал? — хохотнул глава рода Василий Степанович. — Типа, годовой план по отстрелу и распугиванию князей выполнен, так сказать, пятилетка за три года; так что езжай на сафари, отдохни. Постреляй не по заданию, а чисто для души.

Мужчины рода, собравшиеся за столом, дружно заулыбались.

— Папа, а вполне может быть и так, — поддержал Юрий Васильевич отца. — Обычно простолюдины-студенты не очень радуются призыву: для них это просто потеря года. А этот — сиял как начищенный чайник у этих, ну, бывших его опекунов: ну, да у Перловых же, знаменитых чаеторговцев. По Андрею было видно, что он не притворяется, а искренне рад. На ходу сказал, что распорядился, чтобы по моему звонку для академии выделяли залы в «Галактике», приглашал кататься на лошадях в новой конюшне, набросал всяких контактов. В общем, как и всегда, носился весь день по академии как резвый конь, во весь опор.

— Через год вернётся, как бы мы все, я имею в виду московскую аристократию, не начали бы от него во весь опор разбегаться, — снова сострил глава рода.

Борис Борисович тоже придвинул к себе кофейник, но прежде чем налить, выдал мудрую мысль: — До всей аристократии нам дела нет. А вот мы должны сделать так, чтобы к нашему роду у него не то что претензии, а чтобы даже подозрений не появилось. Ну и дружественные рода надо проинформировать.

Смоленск. Кафе в центре города.

Начальник Смоленского распределительного пункта полковник Григорий Брыкин, или как он сам любил говорить «глубокоуважаемый Григорий Васильевич», не любил это кафе в центре Смоленска. Казалось бы, хорошая кухня, красивые помещения, обходительный персонал должны были помочь расслабиться после трудового дня. Но каждый поход, слава Богу, не часто, а раз в несколько лет, портил настроение Григорию Васильевичу на неделю, а то и дольше: как-то, будучи ещё молодым офицером-тыловиком, замутил он небольшой гешефт. Ну, все, или почти все что-то мутили. А он попался, да не командирам, а службе собственной безопасности военной полиции. И другого выхода не осталось, кроме как проникнуться важностью задач, решаемых столь уважаемой структурой, и согласиться им помогать в меру сил своих. Служба у него с того момента уверенно пошла в гору, звания он получал в срок или даже раньше на годик-два, чем подходила выслуга. Да и парочка орденов на кителе имеется.

Но вот каждый поход в кафе, где с ним встречался неизменно молодой человек без определённой внешности и негромко проговаривал, что и как нужно сделать, выбивал из колеи, напоминая о прошлом унижении, и наполняя липким страхом, — а что, если «друг», так негромко и уверенно сейчас с ним разговаривающий, на самом деле толкает его в пропасть?

Вот и сегодня, когда он со скоростью пулемёта принимал дела у призывников и ставил на них свою закорючку, один из этой безликой массы махнул рукой в сторону ножки его стола: — Товарищ полковник, у вас тут листочек упал…

И ловко поднял небольшой, с визитку клочок бумаги и положил перед полковником. Брыкин успел даже дёрнуться и вдохнуть воздуха в лёгкие, чтобы приструнить борзого призывника, но догадка, мгновенно мелькнувшая в его мозгу, сразу охладила пыл, и он развернул записку. Так и есть! Зелёной пастой всего два слова: «Сегодня двадцать»! И отпечаток напомаженных губ!