Пламенев. Книга VIII (СИ) - Розин Юрий - Страница 39

Ратников, Дмитрий Топтыгин, теперь Селезнев. До сих пор мне везло, и никто из них не доложил в официальные инстанции. Правда, каждый на основании этого знания в итоге создавал мне проблемы того или иного рода, но тем не менее.

Сколько еще продлится такое везение? Если о том, что я Практик, узнает тот же Георгий, он тут же, радостный, понесется доносить на меня имперским службам. Это было ясно как день.

И кто знает, кого я еще встречу в будущем, кто не преминет воспользоваться моей тайной для того, чтобы меня уничтожить.

Согласиться означало получить стену, буфер, ресурсы и время, но в обмен на подотчетность не просто Магу Эфирной Сферы, но и представителю той структуры, что уничтожит меня с наибольшим энтузиазмом и скоростью из возможных, и с наименьшими шансами на спасение.

К тому же это означало признать, пусть и формально, шефство Империи надо мной. Звездный не одобрил бы. Или одобрил? Он был прагматиком, жестким и трезвым, и если бы увидел в этом шанс на выживание, возможно, кивнул бы и сказал: «Делай, что должен. Выживи. Потом разберешься».

Но в любом случае выбор стоял между проблемами сейчас, но в малом масштабе, или проблемами потом — в масштабе максимально возможном.

Я посмотрел на Селезнева. Он мягко мне улыбнулся, понимая дилемму.

Что бы я ни выбрал, сделать выбор нужно сейчас.

Думал я несколько минут, и Селезнев не торопил. Сидел напротив, пил остывший чай и ждал.

Доводы логики быстро кончились, но не помогли с выбором. Тогда я попытался обратиться к интуиции.

И тут нащупал момент, который четко говорил за один из выборов. Селезнев был сыном Практика. Он был первым человеком в Вязьме, кроме Симонова, кто узнал правду и не стал моим врагом. Не из идеологии или расчета, а из чего-то, что он сам назвал пониманием.

Понимание не гарантия, но оно значило для меня больше, чем любые административные стены и условности. Потому что стены можно обойти, а человека, который понимает, что значит быть Практиком в этом мире, нельзя заменить ничем.

Проблемы же можно решать по мере поступления. Наместник, турнир, внимание сверху — все это было далеко, абстрактно, принадлежало будущему, которое еще не наступило. Георгий, Симонов, мильские ребята — это было здесь и сейчас.

Так что внутренне я уже понял, к чему склонялся больше. Тем не менее, не мог просто сказать Селезневу «да». Хотя он и не выглядел плохим человеком, после истории с Борисом я не мог быть уверен в нем и в его благонадежности.

— Михаил Аркадьевич, — Селезнев поднял на меня голову, — надеюсь, вы поймете меня, но я не могу согласиться на ваше предложение без гарантий.

— Еще и торгуешься? — с видимым неудовольствием, но без явной злости поднял бровь Селезнев.

— Каждый хочет выбить себе условия получше, — пожал я плечами. — Если кто-то соглашался на ваше приглашение в Орлы без всяких условий, значит, он был либо недальновиден, либо переполнен энтузиазмом, либо слишком боялся конфликта с вами. А во мне нет ни первого, ни второго, ни третьего.

— Конфликта со мной ты не боишься?

— По сравнению с конфликтом с имперским наместником, который вы мне обещали, конфликт с вами меня совершенно не пугает.

Он немного помолчал.

— Ладно, чего ты хочешь? Но учти, торги — это одно, а наглость — совсем другое.

— Я это прекрасно знаю, — усмехнулся в ответ. — И прошу лишь одного: сделать что-то, чтобы мое членство в Орлах стало выгодно лично вам.

Селезнев посмотрел на меня, приподняв бровь. Я знал, что он был достаточно умен, чтобы понять посыл. Приглашение в Орлы было его обязанностью как вербовщика, а попытка защитить меня была продиктована чем-то вроде ностальгии или, возможно, тоски по пропавшему отцу.

Ни то ни другое не было важно конкретно для Селезнева, так как рабочие обязанности далеко не всегда сходились с собственным желанием и мнением, а отца, он сам говорил, что почти не помнил. А значит, нужно было что-то, что свяжет нас на более личном уровне, чтобы Селезневу, если у него появится желание меня предать или разорвать нашу договоренность, пришлось думать еще и о своей выгоде.

Большего я просить, к сожалению, не мог. Либо это было бы слишком нагло, как он и сказал, либо я попросту не понял бы, повлияла как-то моя просьба на его отношение или нет, так как слишком плохо знал внутреннюю кухню Орлов.

После почти минуты молчания Селезнев хмыкнул.

— Да, Саша, торговаться ты и правда умеешь. Ладно. Вот мое предложение: я не просто приглашу тебя в Орлы, но и сделаю своим протеже. Такую позицию я могу выдать только одну и не смогу сам ничего отменить. Технически это будет означать, что я прочу тебя на свое место, что, конечно, не так, и ты, когда станешь сильнее меня, сможешь от назначения на должность вербовщика без проблем отказаться. Однако твои успехи как моего протеже будут крайне положительно сказываться на моей репутации и положении в Орлах, а если раскроется, что ты Практик и я об этом знал, я отправлюсь на эшафот вместе с тобой. Как тебе такое?

Дольше тянуть, испытывая терпение Селезнева и сомневаясь в его искренности, было бы уже глупо и грубо.

— Я согласен вступить в «Орлы Сияния», — сказал я, выпрямляясь.

Селезнев кивнул. Потом встал, подошел к чайнику и налил себе свежего чаю.

Двадцать первая позиция заняла шесть дней.

Легкие оказались не похожи ни на что из того, что я пропитывал раньше. Мышцы имели направление волокон, кости — структуру, и Дух ложился на них слоями, предсказуемо, как краска на доску. Внутренние органы, которые успел пропитать, вроде почек, я вообще не ощущал физически, к тому же их структура была довольно проста.

В легких же губчатая ткань, пронизанная миллионами крошечных пузырьков, каждый из которых нужно было заполнить по отдельности. Я чувствовал себя человеком, который красит не стену, а мешок с песком — зернышко за зернышком.

К третьему дню я начал кашлять. Не болезненно, а рефлекторно: тело реагировало на энергию внутри органа, который привык работать без вмешательства. К пятому дню кашель прошел, и вместо него появилось ощущение глубины, которого раньше не было. Каждый вдох стал длиннее, а выдох медленнее, как будто объем легких увеличился вдвое. Воздух входил и выходил с такой легкостью, что я пару раз ловил себя на мысли: а дышу ли вообще?

На шестой день, четырнадцатого июля, я открыл глаза, выдохнул и понял, что все.

Встал. Потянулся. Тело отозвалось привычной тяжестью после прорыва: мышцы гудели, голова была мутной, во рту стоял привкус от камня Духа. Утреннее солнце било в щель между шторами.

Оделся, умылся, вышел в коридор. Общежитие было пустым, как и обычно, но у лестницы меня перехватил слуга.

— Вам письмо, господин Червин. Принесли позавчера вечером, от профессора Селезнева.

Конверт был запечатан, без подписи. Внутри одна строчка: «Первая встреча 31 июля, 20:00, мои комнаты».

Тридцать первое. У меня было еще семнадцать дней. Быстрый расчет: две позиции, если ни на что не отвлекаться, было вполне реально пройти. Три уже нет. А встречу посетить было нужно. Значит, двадцать вторая, двадцать третья — и стоп.

К Симонову я поехал в тот же день, после обеда. Он открыл дверь быстрее, чем в прошлый раз.

— Двадцать вторая? — спросил он, впуская меня.

— Двадцать вторая.

В прошлый раз диагностика заняла очень немало времени. Теперь Симонов уже знал, на что смотреть, и метод был отработан, хотя он все равно потратил часа три. Я снял рубашку, сел, он положил ладони мне на спину, и его энергия прошла по телу.

— Стопы, почти наверняка, — сказал он, убирая руки.

— Сложности?

— Не думаю. Ты ведь уже пропитывал кисти.

Потом мы все-таки попили чай, поговорив о его и моих последних новостях, я поблагодарил и ушел.

Двадцать вторая позиция заняла семь дней с учетом восстановления. Потом еще один визит, вердикт, что двадцать третья часть — это пах, и шесть дней крайне специфических и далеко не самых приятных ощущений.