Пламенев. Книга VIII (СИ) - Розин Юрий - Страница 40

К двадцать седьмому июля все было кончено. До встречи оставалось четыре дня, и начинать двадцать четвертую позицию не имело смысла.

Впервые за полтора месяца у меня не было ничего, что нужно было делать прямо сейчас.

Первый день отдыха я провел, не вставая с кровати до полудня.

Лежал, смотрел в потолок и слушал, как за окном кричат и поют птицы. Потолок был белый, с трещиной, которая тянулась от угла к люстре и напоминала русло реки. Раньше ее точно не было, но последний раз я просто смотрел в потолок хрен пойми когда. Наверное, появилась от отдачи моих ударов во время тренировок в соседнем помещении.

Странное ощущение. Тело, привыкшее к постоянному напряжению, не знало, что делать со свободой. Внутри сидела тихая, как зуд, тревога: ты теряешь время, ты мог бы начать двадцать третью, каждый день без прорыва — потерянный день. Я давил ее осознанно, как давят муху на стекле. Все равно до встречи не успею, значит, нечего и начинать, а телу нужен отдых, и это не слабость.

После обеда пошел гулять. Академия летом была другой: без студентов, без расписания и толкотни на площади она выглядела как парк, в который случайно поставили учебные корпуса. Кроны деревьев вдоль аллей были густыми и тяжелыми от листвы, тени лежали на дорожках плотными пятнами, и воздух пах нагретой травой и пылью. Я дошел до библиотеки, взял первую попавшуюся книгу — сборник стихов какого-то ельницкого поэта — и сел на скамейку у фонтана.

Стихи оказались откровенно плохими, и вскоре я отложил книжку. Тем не менее мне это настроение не испортило, и я просто просидел, глядя на бегущую воду, часа, кажется, три.

На второй день я заглянул к мильским. Нина, Слава и остальные сидели во дворе общежития, играли в кости на щелбаны. Гриши не было — он уехал куда-то по своим делам. Слава, увидев меня, поднял брови.

— Живой. А мы думали, ты в комнате помер.

Нина выдала ему подзатыльник.

— Устроил себе выходные, — сказал я, усмехнувшись.

— Выходные? Ты? — Нина посмотрела на меня с удивлением. — Ладно. Садись, проигрывай.

Я сел и проиграл четырнадцать партий подряд. Зато солнце грело затылок, Слава рассказывал историю о том, как Женя утопил свой лучший нож в фонтане на спор, а Нина смеялась, прикрывая рот ладонью. На несколько часов мир стал маленьким, простым и понятным.

На третий день я лежал на траве за библиотекой, читая уже другую, нормальную книгу про историю Вяземского уезда, и ел огромное и невероятно сочное яблоко. Небо было синим, без единого облака, трава под спиной была теплой и колючей, и муравей полз по корешку книги с целеустремленностью, которой позавидовал бы любой Маг. Я не стал его сгонять. Просто в какой-то момент отвлекся от книги и начал следить за малышом, чувствуя странную солидарность.

Последние два года вместили столько, что хватило бы на десять обычных жизней: деревня, Звездный, начало Практики, бегство, Мильск, подпольные бои, Червин, войны банд, Академия, Симонов, Орлы Сияния. Каждый месяц добавлял новый слой, и под всеми этими слоями парень, который лежал на траве и щурился от солнца, иногда терялся. Было приятно позволить ему выбраться на поверхность.

Вечером тридцатого числа в дверь постучали.

На пороге стоял Пудов, одетый, по его меркам, празднично: чистая рубашка, причесанные волосы, начищенные ботинки. Глаза блестели предвкушением.

— Собирайся, — сказал он.

— Куда?

— В одно место. Не спрашивай, это сюрприз. Оденься свободно, не в парадное.

— Гриш, что ты задумал?

— Саш, доверься мне. Я тебе когда-нибудь врал?

— Ты постоянно привираешь.

— Ну это да, конечно, но в важных вещах я не вру, и тут тебе нечего сказать. Давай, одевайся и пошли.

Снаружи нас уже ждали: Слава, Илья, Женя, Рома и Кирилл. Чисто мужская мильская компания, все в хорошем настроении, и по тому, как они переглядывались и ухмылялись, было ясно, что все, кроме меня, знали, куда идут.

Слава был в новой рубашке, Илья зачем-то надел шляпу, которая была ему велика, Женя нес бумажный кулек с семечками, угощая всех подряд.

Рейсовый экипаж довез нас до центра Вязьмы. Оттуда Гриша повел пешком: мимо торговых рядов, уже закрывающихся на ночь, через площадь с памятником какому-то генералу верхом на коне, вниз по улице, которая становилась все шире и все людней. Народу прибавлялось с каждым кварталом: группы молодых мужчин, парочки, компании — все двигались в одном направлении, и гул голосов нарастал, как прибой.

Я понял, куда мы идем, когда увидел здание.

Огромное, круглое, из серого камня, с колоннами у входа и знаменами на крыше. Николаевская Арена, названная в честь одного из первых императоров, но все в Вязьме звали ее просто Ареной. Я слышал о ней, но ни разу не был внутри.

— Ну? — Гриша повернулся ко мне с восторженным выражением. — Ну?

— Арена, — сказал я.

— Арена! — подтвердил он с восторгом, будто я угадал загадку, которую он готовил неделю. — Билеты достал через знакомого агента, который раскручивает бойцов. Места не лучшие, но и не галерка. Сегодня особый вечер: в финале два Четвертых Круга!

Мы вошли с толпой, предъявили билеты на входе и поднялись по широкой каменной лестнице на трибуны. Лестницу освещали фонари в бронзовых держателях, и от них по стенам бежали оранжевые отблески. Пахло жареным мясом, потом, табаком и чем-то сладким — то ли сидром, то ли медовухой. Разносчики с лотками протискивались между зрителями, выкрикивая цены на орехи, пирожки и семечки.

Внутри арена была еще больше, чем снаружи: трибуны, поднимающиеся ярусами, а в центре — площадка метров пятьдесят в диаметре, покрытая утоптанным песком. Над площадкой мерцал полупрозрачный, голубоватый купол из Духа, поддерживаемый четырьмя генераторами по углам — массивными металлическими конструкциями, похожими на фонарные столбы, только в три раза толще.

Народу было тысяч пятьдесят, не меньше. Шум стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать соседа.

Мы сели на свои места в пятнадцатом ряду от арены, чуть сбоку. Гриша немедленно купил у разносчика жареных орехов и бутылку яблочного сидра и принялся комментировать происходящее.

Первый бой был между двумя пиковыми Сердцами.

Я ожидал, что публика, пришедшая на Четвертые Круги, встретит разогрев равнодушно. Ошибся. Когда ведущий в мегафон объявил имена, вернее псевдонимы, толпа взорвалась. У обоих были фанаты, причем преданные: некоторые сектора трибун окрасились в цвета бойцов, люди скандировали, свистели и размахивали шарфами.

Вышли двое. Оба в масках и в костюмах, сшитых явно не для боя, а для зрелища: один в черном с серебряными вставками, вооруженный парными короткими мечами, другой в землисто-коричневом балахоне, стихийник земли.

У каждого была своя выходная музыка, свой жест для толпы. Мечник поднял оба клинка крест-накрест, стихийник ударил кулаком в песок и поднял столб пыли. Трибуны ответили восторженным ревом.

Бой начался, и я понял все за первые тридцать секунд. Шоу. Не бой, а постановка. Стихийник был очевидно сильнее: его земляные стены вставали ровно, контроль был отточен, и по плотности Духа он превосходил мечника процентов на двадцать. Но бой длился пять с лишним минут, с «критическими» моментами, когда мечник якобы попадал в ловушку и якобы вырывался в последнюю секунду, и с «вот это поворотами», когда стихийник якобы пропускал удар и якобы еле удерживался на ногах.

Толпа орала на каждом повороте. Гриша орал вместе с ней. Слава хлопал Илью по плечу, Женя свистел. А мне было скорее забавно: я мог бы любого из них раскатать за полминуты, и не только потому, что был сильнее, а еще и потому, что они не дрались по-настоящему.

После первого боя последовали еще семь, с нарастающей силой участников. Большинство были постановочными, и я различал это влет: настоящий удар идет по кратчайшей траектории, постановочный делает лишнюю дугу, чтобы публика успела увидеть.