Пламенев. Книга VIII (СИ) - Розин Юрий - Страница 32

Я встал, сходил вымыться и побриться, потом набил живот всем, что было в столовой, потратил несколько часов на безделье: чтение, прогулку, валяние на кровати. Нужно было позволить себе хотя бы такую передышку, потому что-то, что я собирался сделать дальше, обещало даться, возможно, сложнее, чем все пройденные, начиная со Сбора, позиции, вместе взятые.

Ведро попросил у управляющего конюшнями.

Конюшни академии располагались через несколько корпусов от общежития А-класса, и мы тут бывали периодически с Вирром. Управляющий, низкорослый мужик с обветренным лицом и руками, навсегда пропахшими лошадиным потом и сеном, посмотрел на меня с подозрением.

— Ведро?

— Железное. Не дырявое.

— Зачем тебе?

— Личная надобность, — сказал я просто.

Он еще некоторое время смотрел пристально, но, так как мы успели неплохо познакомиться за шесть месяцев учебы до марта, не возразил. Пожал плечами, ушел в подсобку и вернулся с ведром. Старым, закопченным, с вмятиной на боку, но крепким и целым.

— Верну сегодня-завтра.

— Как хочешь.

В комнате я поставил ведро на стол и задернул штору.

Потом достал книжечку.

Она лежала в сейфе, завернутая в тряпицу. На тренировках я ею не пользовался уже давно, так как помнил все наизусть. Маленькая, в темном кожаном переплете, с потертыми углами. Страницы тонкие, желтоватые, исписанные мелким аккуратным почерком.

Восемь позиций Сбора, шестнадцать позиций Крови, двадцать четыре позиции Плоти, тридцать две позиции Костей и, наконец, двадцать позиций Тела Духа из сорока. «Наследство», переданное мне Звездным практически в первый день нашей встречи, чуть больше двух лет назад.

Тогда он сказал, что купил эту книжечку у какого-то уличного торговца, и я долгое время думал, что Звездный соврал ради красивого эффекта. Но Симонов, изучив книжечку, с уверенностью заявил, что, по меркам Практиков, написанное в ней руководство — это максимально допотопный метод.

Не то чтобы по нему было прямо очень долго или сложно учиться, но Практики впоследствии изобрели множество куда более продвинутых в самых разных аспектах. Так что вполне возможно, Звездный, который жил, скорее всего, даже дольше Симонова и застал период, когда Практики были всюду, действительно купил эту книжечку из чистого любопытства просто на улице.

И тем не менее для меня она стала билетом не просто в лучшую, а в кардинально иную жизнь. Я сжал ее пальцами в последний раз, ощущая мягкую, потрескавшуюся кожу переплета. Подержал на весу и наконец положил внутрь ведра. А потом направил на нее пламя.

Я выпустил его, обернул книжечку целиком, и кожа мгновенно почернела, свернулась, обнажив страницы. Бумага вспыхнула, начав быстро чернеть и таять, загорелась кожа. Переплет сжался, страницы обратились в ничто. А потом алое магическое пламя сожгло и сам пепел.

После нашего с Георгием «соглашения» я сходил в банк и вернул в ячейку Федора Семеновича его письмо и подвеску рода, а также средний камень Духа, который был слишком дорогим, чтобы хоть чем-то объяснить его наличие у меня. Я больше не мог рисковать даже в малости.

Книжечка была последней «уликой», и я продолжал держать ее при себе из ностальгии. Но если бы кто-то нашел эти записи, связь с Практиками стала бы очевидной. Чем меньше вещественных доказательств, тем лучше для всех.

Конечно, я мог положить книжечку в ту же ячейку, как память о пройденном пути и Звездном. Но у сожжения была и еще одна, символическая причина: книжечка давно перестала быть учебником и превратилась в реликвию. А реликвии привязывают к прошлому.

Два года прошло с того дня, когда я нашел Звездного в воронке. Столько всего произошло с тех пор… Это была моя жизнь, но в то же время это была уже не МОЯ жизнь. Поставить передо мной того Сашку-чучело — мы бы, наверное, с трудом узнали друг друга.

Важно помнить о прошлом. Конечно важно. Но прошлое не должно нас держать, напоминать о себе, заставлять возвращаться к нему. Если постоянно оборачиваться, станет невозможно двигаться вперед с полной уверенностью.

И сожжение книжечки, ведшей меня по пути Практика два года, стало символическим прощанием с этими двумя годами.

Спасибо вам. Я не забуду ни о единой секунде. Но мне пора дальше.

Вперед.

К Симонову поехал, вернув ведро и еще плотно поужинав.

Рейсовый экипаж после пересадки довез до нужной улицы за сорок минут. Район был довольно бедный, но бедный по-вязьменски. Не развалюхи и разруха, а множество одинаковых домиков-коробок в четыре-пять этажей, узкие улочки, раздолбанные мостовые, небольшие дворики.

Квартира Симонова располагалась на четвертом этаже пятиэтажного дома в глубине двора, за деревянными воротами, которые никто не запирал.

Стук вышел негромким. Сначала была тишина, потом осторожные, мягкие шаги. Скрип половицы у двери, и пауза, в которую Симонов наверняка смотрел в глазок.

Щелкнул замок, дверь открылась.

Он выглядел уже несравнимо лучше, чем в первую нашу встречу. Заметно набрал вес, хотя все еще был худощав. Волосы аккуратно подстрижены, лицо чисто выбрито, и без бороды стали заметнее высокие скулы и глубокие вертикальные складки от носа к углам рта. Одет в чистую рубашку и домашние брюки, на ногах мягкие войлочные тапки.

Но глаза, как прежде, метнулись за мое плечо, в коридор, и только убедившись, что я один, он отступил, пропуская.

— Заходи.

— Как вы? — спросил, садясь на предложенный стул. — Я давно не заглядывал, был занят прорывами.

— Нормально. — Он поставил чайник на плиту, достал из шкафа вторую кружку. — Читаю, выхожу в лавку через день. Вчера дошел до рынка, купил селедку.

Он сказал это так, будто поход на рынок за селедкой был экспедицией.

— Никто не обращал внимания?

— Обычный пожилой человек, — он чуть улыбнулся, повторяя мои слова полугодовой давности. — Никто не смотрит.

Чайник засвистел. Симонов разлил кипяток, бросил заварку. Запах дешевого черного чая пополз по кухне.

— У меня к вам дело, — сказал я, когда он сел напротив. — Я прошел двадцатую позицию.

Он поставил кружку на стол. Осторожно, двумя руками, будто боялся расплескать.

— Быстрее, чем я думал, — сказал задумчиво.

— Я не терял время даром. И теперь мне нужна двадцать первая.

Симонов отпил чай, поставил кружку обратно.

— Как мы и обсуждали, теоретически, если я обследую твое тело сейчас, пройдусь энергией по всем двадцати позициям и пойму их структуру, то смогу определить, какой участок следует дальше. Но надо проверить.

— Давайте прямо сейчас! — Я не мог сдержать нетерпения.

Мы перешли в комнату. Я снял рубашку и сел на пол. Симонов придвинул табурет вплотную, сел и положил прохладные сухие ладони мне на спину.

Началось обследование. Дух Симонова, как и когда-то, при изучении меня на предмет потенциала метода с тройным Ядром, двигался методично, медленно, возвращаясь к участкам по несколько раз.

Однако сегодня он в какой-то момент просил повернуться, встать, поднять руки, согнуть одну ногу. Иногда замирал на несколько минут, и его энергия тоже замирала, застывая в одной точке: я чувствовал, как он ее шевелит, поворачивает, пробуя структуру пропитки на ощупь. Время от времени он негромко бормотал что-то, и по обрывкам я понимал, что он сравнивает метод из книжечки с методом своего учителя, находя сходства и различия.

За окном окончательно стемнело. Симонов зажег лампу, не прерывая работы. Свет упал на его лицо, и я заметил, что на нем появилось выражение, которого раньше не видел: полная погруженность, почти благоговение. Не перед руководством из книжечки, а перед самим Путем Практика.

Часы на стене показывали начало первого ночи, когда он наконец убрал руки.

— Легкие. Двадцать первая позиция, — сказал он, когда я в очередной раз повернулся, и потер переносицу, — легкие. Я уверен на семьдесят процентов. — Он помолчал. — Попробуй прямо сейчас: направь внимание на них, как будто готовишься начать пропитку.