Пламенев. Книга VIII (СИ) - Розин Юрий - Страница 20

— Конечно. Только… Где Вирр?

Наталья помолчала секунду.

— В конюшне. Он вернулся через день после нас. Лежит в углу. Не ест, не пьет.

— Мне нужно к нему. Можешь позвать Яшу, чтобы он меня отвел?

Она кивнула, взяла костыль и вышла, не задавая вопросов. Дверь закрылась мягко, без стука.

Яков вошел через минуту. Закрыл за собой дверь, постоял у порога. Руки вдоль тела, пальцы чуть сжаты. Он открыл рот, чтобы что-то сказать.

— Яш, — сказал я раньше, чем он успел, — ты все правильно сделал.

Он закрыл рот. Складка между бровями не исчезла, но что-то на лице сдвинулось: напряжение, которое он явно нес эти дни, ослабло.

— Ты вынес Артема и, уверен, Кате с Наташей помог. Ты унес двоих на себе по скалам. Если бы остался, могли погибнуть все.

— Я знаю, — сказал Яков тихо. — Но одного я все-таки оставил.

— И этот один сейчас перед тобой живой. Между нами нет обид. Ни одной.

Яков выдохнул. Коротко кивнул, словно ставя точку. Потом шагнул к кровати, подставил плечо.

— В конюшню?

Наталья, похоже, уже сказала ему, чего я хотел.

— В конюшню.

Я спустил ноги с кровати. Обе в тяжелых, неудобных лубках, но ходить было можно, если опираться на что-то достаточно прочное. Яков был достаточно прочным. Перекинул правую руку ему через плечо, он аккуратно подхватил меня под ребра, и мы пошли.

В коридоре, у стены напротив моей двери сидели Катерина и Артем. Артем на лавке, откинувшись, с перебинтованной головой, слегка клонившейся набок. Когда увидел меня, его лицо расплылось в широкой, мальчишеской улыбке, как будто он увидел друга, вернувшегося из долгой поездки, а не из ущелья, где тот девять дней жрал мертвого змея.

Когда я появился в дверях, Катерина повернулась, посмотрела, и на ее лице не было ничего: ни холода, ни обиды, ни радости.

— Не сейчас, — сказал я сразу, подняв левую руку, которая почти слушалась, ладонью вперед. — Скоро вернусь.

Артем кивнул, все еще улыбаясь. Катерина ничего не сказала.

Мы с Яковом пошли дальше по коридору, потом вниз по лестнице, которая скрипела под нашим общим весом, мимо обеденного зала, где пахло кашей и горелым салом, через заднюю дверь во двор.

Мартовский холод ударил в лицо — сырой, с запахом тающего снега и мокрого дерева. Двор был пуст: мутный вечерний свет ложился на грязный снег, следы сапог, колею от телеги.

Конюшня стояла через двор — длинный сарай из серых досок, с покатой крышей, заваленной снегом. Из-под двери тянулся теплый запах сена и навоза,. Лошади стояли в своих стойлах, и звук их копыт о каменный пол был единственным, что нарушало тишину.

— Оставь, — сказал я у двери. — Дальше сам.

Яков посмотрел на мои лубки, на дверь конюшни, на меня.

— Уверен?

— Да.

Он снял мою руку со своего плеча, убедился, что я стою, и отступил на шаг.

— Буду здесь.

Я толкнул дверь и вошел.

Конюшня была полупустой: лошади стояли в левых стойлах, а справа было свободно. В дальнем правом углу, в последнем стойле за перегородкой лежал Вирр.

Увидел его не сразу. Он лежал в тени, свернувшись в клубок, с мордой на лапах, и был так неподвижен, что на секунду я подумал, что он спит. Потом увидел, что его глаза открыты. Желтые, тусклые, направленные в пустоту.

Я потянулся через связь. И… ничего. Связь была закрыта. Не повреждена или ослаблена, а наглухо заблокирована, как дверь, на которую навесили замок изнутри. Толкнулся еще раз, мягче — не приказом, а предложением. Тишина. Вирр не пускал.

Это было впервые. С того дня, как мы установили связь, она была открыта всегда, в обе стороны. Ни он, ни я ни разу не пробовали закрыть ее. Я даже не знал, что это возможно.

Доковылял поближе, держась за перегородку, и сел на солому, привалившись спиной к деревянной стенке. Вирр лежал в полуметре. Я видел его загривок, лопатки, ребра, которые торчали сильнее, чем должны были: он не ел восемь дней, и бока ввалились. Шерсть потускнела, свалялась.

Он не повернул головы, но одно ухо дрогнуло, когда я сел.

Я помолчал немного и сказал:

— Это я виноват, Вирр.

Ухо дрогнуло второй раз.

— Я слишком поспешил. Взял тебя на охоту, к которой ты не был готов. Зверь Камня Духа — о чем я думал? Я бы не потащил тебя на такое, если бы знал заранее, что нас ждет. Но я не знал и потащил, и это было моей ошибкой.

Тишина. Лошадь в дальнем стойле переступила с ноги на ногу, звякнув подковой о камень.

— У нас два варианта, — продолжил я. — Первый: мы возвращаемся в Академию, вместе. Ты живешь в лесопарке, я тренируюсь, мы ходим на прогулки, играем, и я больше никогда не подвергаю тебя такой опасности.

Связь открылась. Вирр вернул ее, чтобы понять, что я имею в виду. Не полностью, как раньше, а щелью, через которую просочилось ровно столько, чтобы я почувствовал ответ: однозначный отказ. Без злости или обиженный, а просто очень тяжелый.

Он не хотел безопасности. Потому что на собственной шкуре понял: безопасность означала потолок, и рядом со мной, в тепле и сытости, он останется тем, кем был: Зверем, который может только наблюдать издалека и трястись от ужаса. Он убежал от раненой Натальи. Использовал Якова и Катерину как прикрытие. Он знал это, и стыд, который я чувствовал через щель в связи, был густым и горьким.

— Тогда второй, — сказал ровно, но горло сжалось. — Уйти. Прямо сейчас. Выживать, охотиться, сражаться на пределе, убивать Зверей и расти. Без подстраховки, в одиночку. Свой путь, свои бои, своя грань.

Связь открылась шире. Я почувствовал его острое внимание.

— Я вернусь в Рятку через год. Буду ждать до конца апреля. Если ты придешь, мы пойдем дальше вместе. Если нет, я буду знать, что ты нашел свой путь.

Через связь пришло знание: он понял. Каждое слово, каждый смысл.

Вирр медленно, тяжело встал, как будто каждая мышца была деревянной. Развернулся. На осунувшейся морде с запавшими глазами виднелась полоса грязи на левой скуле.

Желтые глаза смотрели на меня, и в них не было страха, который я видел в последний раз, когда он оглянулся перед тем, как исчезнуть за камнями. Было что-то другое, чему я не мог подобрать слова.

Он нерешительно, медленно шагнул ко мне. Я протянул руку, оперся на его лоб, и он помог мне встать. А потом, подойдя еще на шаг ближе, положил голову мне на плечо.

Обнял его, прижал к себе, зарывшись пальцами в шерсть на загривке. Он был теплым, живым, и я чувствовал его частое сердцебиение через связь.

— Я буду скучать, брат.

Вирр отстранился, длинно лизнул меня в лицо сухим горячим языком, от подбородка до виска. И я почувствовал через связь то, что он не мог сказать словами: благодарность, привязанность, решимость, вину и печаль — все одновременно, сплавленное в один жест.

Потом он отступил, развернулся и пошел к выходу из конюшни, не оглядываясь.

Его когти стучали по каменному полу, и каждый шаг звучал отчетливо в тишине, которую, будто почувствовав важность момента, поддержали все кони до единого.

Дойдя до двери, волк толкнул ее мордой, и вечерний свет упал на его силуэт. Секунду он стоял в проеме: худой очерченный контур с проступающими ребрами, опущенным хвостом, но с поднятой головой. А потом вышел.

Я смотрел на пустой дверной проем — прямоугольник серого света, на следы лап на каменном полу.

Связь с каждой секундой становилась тише, слабее, растягивалась, и я чувствовал, как расстояние между нами увеличивается: двор, ворота, улица.

Через несколько минут связь стала тонкой, почти неощутимой нитью, а потом оборвалась. Я пошел к выходу. Медленно, шаркая по камню. Яков ждал у двери, как и обещал.

— Вирр ушел, — сказал я. — Передай стражникам: пусть пропустят его через ворота из города.

Яков посмотрел на меня, кивнул и ушел. Через пять минут вернулся.

— Передал. Сказали, пропустят.

Мы пошли обратно. Через двор, мимо обеденного зала, вверх по лестнице. Каждая ступенька стоила усилий, но я не думал о них. Думал о том, как Вирр выходит через ворота Рятки, а часовой на стене смотрит ему вслед. И Вирр идет по дороге, которая ведет к лесу и горам — к тому миру, где он давно должен был оказаться.