Пламенев. Книга VIII (СИ) - Розин Юрий - Страница 19

Я думал о Вирре. Не о его бегстве, а о том, что ждет его дальше. Если Симонов прав (а Симонов был прав, потому что мой собственный Дух Зверя только что это доказал), Вирру нельзя было больше оставаться рядом со мной, если я хотел, чтобы он вырос. Это было ясно как день.

Вопрос в другом: хотел ли он сам того же? Мысль была холодной и неприятной, и я убрал ее, но она вернулась, как возвращаются все мысли, которые убираешь, потому что они правдивы.

Думал о Наталье. О том, как ее отбросило витком тела, о хрусте, что я услышал, о том, как она врезалась в камни. А она не была Практиком. Понятно, что магия стали помогла ей, но в какой мере?

Думал о Катерине. О том, как изменилось ее лицо после моих слов. Я не жалел о том, что и как сказал, но не удивился бы, если бы после этого наше общение сошло на нет. Девушки все-таки были куда более сложными существами.

Вдруг в полоске неба появилась черная точка.

Я замер. Точка висела неподвижно, потом начала медленно расти, и через несколько секунд я различил контуры: плоский диск, метра два в диаметре, парящий в воздухе. Когда он опустился достаточно низко, оказалось, что на нем летели двое.

В центре стоял широкоплечий мужчина в темной одежде, руки были сложены за спиной. Маг. А у края стояла Катерина. Легка на помине.

Я дождался, пока диск приземлится, и поднял правую руку.

— Привет! Как жизнь?

Дверь закрылась за Магом Круга, и я остался один.

Комната была маленькой, с низким потолком, одним окном и кроватью, которая скрипела при каждом вдохе. Не лучшая комната в гостинице Рятки, но своя, отдельная, с задвижкой на двери и печкой в углу, от которой шло ровное тепло. За окном темнело: вечер середины марта, тот час, когда небо еще не черное, но уже не серое, а какое-то промежуточное, цвета мокрого камня.

Мага звали Антон Сергеевич. Маг Первого Круга из рода Железных, один из пяти, вызванных Натальей. Лет тридцать пять, может, сорок, с тяжелым подбородком и спокойными глазами. Он просидел у моей кровати около часа и задал двадцать с лишним вопросов, из которых шесть были важными, а остальные, как я подозревал, служили фоном для этих шести.

Первый важный: как змей оказался в ущелье?

Я ответил правду: загнал его к краю и утащил за собой. Это не требовало редактуры. Любой, кто видел ущелье, мог восстановить картину по следам: борозды от чешуи на краю, обломки валуна, который не выдержал хвоста, царапины от моих сапог на льду.

Второй: как я выжил при падении?

Снег на дне ущелья, смягчивший падение, вместо скалы, в которую я врезался в действительности, магия телесного усиления, особое телосложение. Официальная легенда, повторенная без запинки, в паре с подкрученным везением. Антон Сергеевич кивнул, и я не смог понять, поверил он или записал для отчета.

Третий: как первокурсник на пике Сердца убил Зверя Камня Духа один на один?

Это был тот вопрос, ради которого он пришел. Остальные были его вариациями под разными углами: «Змей был ранен до падения?», «Сколько попаданий из пушки получил?», «Насколько сильно змей ослаб после смены стихий?», «Были ли у него видимые повреждения до вашего боя?», «Какова ваша оценка его оставшейся силы на момент падения?»

Я отвечал последовательно, и каждый ответ содержал правду, обернутую в правдоподобие. Змей был ранен пушками: два попадания в бок, одно у головы. Змей потратил огромное количество стихийной энергии еще во время преследования: переключения между огнем и льдом, многочисленные атаки. Змей напоролся на скалу при падении: острый гребень прошел через его тело, разорвав почти надвое, и это было результатом падения, а не моих действий.

Все правда. Змей действительно был ранен и ослаблен (правда, в первую очередь белым пламенем). Скала действительно его убила. Я действительно выжил, потому что мое тело было усилено. Вопрос «Чем именно усилено?» остался не заданным, и это было единственное, что имело значение.

Слабые места версии я перебирал сейчас, лежа в тишине, один на один с потолком. Первое: рана на теле змея, в которую я бил топором и потом засовывал руку. Изнутри я выел достаточно мяса за девять дней, чтобы следы белого пламени, если они вообще остались, были неотличимы от термического повреждения.

Второе: выживание при падении. Снег на дне был плотным и глубоким, я видел это собственными глазами. С магией телесного усиления, официальной версией моей силы, и снежной подушкой выживание было правдоподобным. Третье: Камень Духа змея. Я его не трогал, он остался в теле. Маги могут изучать тушу сколько угодно, и у них не появится, как когда-то у Романа Топтыгина, подозрения в том, что я присвоил что-то себе по неизвестным причинам.

Версия держалась. На допущениях, да: на том, что никто не мог знать точную силу змея; на том, что рана объясняла себя сама; на том, что Антон Сергеевич не имел причин подозревать первокурсника в чем-то большем, чем безрассудная храбрость.

Но если информация дойдет до Юрия Железного… Или до Георгия. Или до ректора. До людей, которые уже имели поводы присматриваться…

Ладно. Об этом потом. Сейчас версия держалась, а завтра будет завтра.

Раздался стук в дверь.

— Открыто, — сказал я.

Наталья вошла, и первым, что я увидел, были лубки. Левая рука в деревянной шине, примотанной полосами ткани, согнутая в локте и прижатая к груди повязкой через шею. Левая нога в такой же конструкции, только тяжелее: Наталья опиралась на костыль, шагала осторожно, слегка подпрыгивая.

В остальном она выглядела неплохо. Лицо без отеков, цвет нормальный, глаза ясные. Магия стали сделала свое дело: то, что убило бы обычного человека, для нее было вопросом нескольких недель восстановления.

Она дошла до табурета у моей кровати и села, поставив костыль рядом. Несколько секунд молчала, глядя на меня. Я лежал, укрытый до груди, с правой рука поверх одеяла, а левой под ним, потому что на нее было неприятно смотреть: обморожение отступало, но кожа на пальцах еще была синеватой, с белыми пятнами и сильно шелушилась.

— Я виновата, — сказала Наталья.

— В чем? — спросил, хотя знал.

— Это была моя миссия. Я выбрала цель, собрала группу, предложила тебе участвовать. И ты едва не погиб.

— Я сам согласился. Мы оба решили остаться и продолжить охоту.

— Ты согласился, потому что я предложила. Инициатива была моя.

Я мог бы спорить, но спорить с Натальей, когда она считала себя правой, было бесполезно. А когда она считала себя виноватой — вдвойне. Вместо этого сказал то, что хотел сказать с момента, как увидел Мага на левитирующем диске.

— Спасибо. За сообщение в Вязьму. Без поисковой группы мне бы пришлось провести на дне того ущелья еще пару недель, прежде чем я восстановился бы достаточно, чтобы выбраться самостоятельно.

Наталья молча кивнула, но я заметил, что плечи чуть опустились: напряжение, которое держало ее с порога, отпустило на миллиметр.

— На моем месте любой сделал бы так же, — сказала она.

И тут произошло то, чего я не ожидал. Наталья, которая командовала боем с каменным лицом, которая танцевала смертельный танец с тридцатипятиметровым змеем без тени страха, которая встала на пути Зверя, даже понимая, что ничего не сможет сделать… Эта Наталья вдруг чуть порозовела на щечках. Не сильно, не до румянца, а еле заметно, как будто кровь прилила и тут же отхлынула — если бы не смотрел прямо на нее, я бы не увидел.

Смущение. Она сказала «любой сделал бы так же», и смутилась, потому что это было неправдой и она это знала. Наталья, по словам Антона Сергеевича, пришла в себя через два часа после ранения, потребовала бумагу и ручку, написала послание и отправила скорейшей почтой в Вязьму. И сейчас она сидела перед тем, кого спасла, и не могла произнести это без смущения, потому что принимать благодарность для нее было сложнее, чем отдавать приказы.

— Что, может, позвать остальных? — спросила она, переводя тему.