Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 25

Крымский хан почтительно склонил голову, соглашаясь с каждым словом сюзерена. Однако за этой маской покорности в голове Менгли билась совершенно иная мысль.

Ему было плевать на хитросплетения европейской политики, на Габсбургов и печатные станки Султана. Для Менгли этот поход был вопросом физического выживания. После грядущей, неизбежной резни, которую он собирался устроить оппозиционным беям в Крыму, ему будет необходимо бросить обозленному народу кусок жирного мяса.

Молодой хан прекрасно понимал психологию своих подданных: ничто так не сплачивает раздираемую противоречиями орду, как образ внешнего врага и пьянящий запах чужой крови. Крымские татары тосковали по былым, славным временам великих набегов, когда золото Московии текло в Бахчисарай рекой.

Менгли рисовал в воображении грандиозную картину: тысячи всадников, закрывающих горизонт. Пыль до небес. Зарево пожаров над русскими степями. Неудержимая лавина, которая сметет пограничные заставы. Это должен быть не просто набег — это должна быть демонстрация абсолютной, первобытной мощи. И добыча должна быть такой колоссальной, чтобы скрипели телеги, чтобы невольничьи рынки Кафы захлебнулись от живого товара. Увидев горы серебра и толпы пленников, ни один мурза больше не посмеет усомниться в праве Менгли на престол. Триумфатору прощают всё.

— Это великое благословение небес, что наши мысли текут в одном русле, о Повелитель, — голос хана стал жестче, обретая деловую хватку.

— Значит, мы можем перейти к деталям, — Султан остановился напротив Менгли, глядя на него сверху вниз.

— Да, — Менгли поднял глаза. Настал момент истины. — Но чтобы этот удар был сокрушительным, одной лишь конницы мало. Чем ты сможешь поддержать мою саблю ты, Падишах? Дашь ли ты мне артиллерию? Пошлешь ли своих янычар? Мне нужны стрелки из огненного оружия. Ты ведь знаешь, у меня их почти нет, а бросать легкую кавалерию на русские подлые и трусливые земляные укрепления — значит умыться кровью без толку.

Губы Султана тронула холодная, снисходительная усмешка. В этот момент Падишах поймал себя на мысли, до чего же легко читается этот молодой вассал. Менгли был для него как страница из тех самых первых книг, что начали печатать в константинопольских типографиях — с крупным, кричащим, разборчивым шрифтом, без скрытых смыслов и полутонов. Страх за свою власть и алчность светились в глазах хана ярче, чем солнце над Босфором.

Султан выдержал паузу, наслаждаясь своей властью над человеком, сидящим перед ним. Он взвешивал на невидимых весах риск спровоцировать полномасштабную войну и необходимость унизить Петра.

— Официально, — Султан выделил это слово, чеканя слоги, — Османская империя не сделает ни единого выстрела. Тень моего бунчука не должна упасть на этот поход. В случае протестов русских послов, я отвечу, что не властен над дикими обычаями степняков.

Менгли напрягся, готовясь к отказу, но Султан поднял руку с зажатыми в ней четками.

— Однако… несколько полков отборных стрелков, переодетых в платье твоих нукеров, пойдут с тобой. Я также дам тебе легкую полевую артиллерию и мастеров-пушкарей. Ровно столько, чтобы ты мог разнести в щепки их деревянные остроги и деревянно-земляные укрепления пограничной черты. Но не вздумай ввязываться в правильную осаду больших каменных крепостей, Менгли. Твоя задача — посеять хаос, сжечь землю и уйти с добычей, оставив русских в ужасе от их собственной беззащитности. Ну а на Перекопе, если русские пойдут за тобой, уже и мои янычары их бить станут.

Султан отвернулся к окну, за которым над Босфором собирались тяжелые, свинцовые тучи. Сведения из Петербурга, перехваченные шпионами визиря, теперь полностью складывались в единую мозаику со словами крымского хана. Бешеный царь Петр не собирался умирать. Он ковал свою империю топором и кровью, становясь пугающе деятельным. И эту активность нужно было утопить в крови русских южных окраин как можно скорее.

В Константинополь ручьями стекались донесения шпионов. И то, что ложилось на стол Великого визиря, а затем попадало в руки Султана, заставляло владыку полумира мрачнеть.

Информация, просочившаяся сквозь кордоны, кричала об одном: грядущая военная реформа в России носит чудовищный, беспрецедентный масштаб. Московиты готовились к большой крови. Агенты доносили с дрожью в голосе, что русские полки на своих учениях сжигают столько первосортного пороха и выливают столько свинца, что даже богатейшая казна Османской империи сочла бы подобное безумным расточительством. Небо над северными полигонами было черным от гари, земля дрожала от залпов невиданного количества новых пушек. Зачем царю Петру сжигать горы золота в тренировочном огне, если он не готовится обрушить этот огонь на врага?

Да, это пока происходит у Петербурга. Но все говорило о том, что деньги, что русский царь забрал у своего друга Меншикова пойдут на подготовку и других гарнизонов, полков.

Султан понимал: ждать нельзя. Смертоносную машину, которую выковывал безумный царь-плотник, нужно сломать еще до того, как она выкатится за пределы своих границ.

Удар должен быть стремительным, разящим. Ударом под дых, от которого перехватывает дыхание.

Султан жаждал не просто военной победы — он хотел растоптать русскую гордость. Он хотел, чтобы по ночам Петр снова просыпался в холодном поту, задыхаясь от того самого липкого, животного страха, который сковал его тогда, в Прутском походе, когда русская армия оказалась в глухом османском кольце.

И главное — этот разгром должен был стать зрелищем для Вены. Габсбурги, наблюдая за горящими русскими степями, должны были содрогнуться от слабости своего потенциального союзника. И тогда надменные австрийцы либо выставят Петербургу такие кабальные, унизительные условия союза, что гордость не позволит русским их принять, либо и вовсе брезгливо отвернутся от Петра.

А после… После того, как крымскотатарская орда, тайно усиленная османским свинцом и сталью, сделает свое кровавое дело, Диван подведет итоги. И тогда можно будет обратить взор на восток, развернув знамена для удара по русским интересам на Кавказе.

Мысли Султана невольно скользнули к каспийским берегам. Эта заноза саднила все сильнее. Свирепый русский медведь уже по локоть запустил когти в Каспий, превращая его, по сути, в свое внутреннее озеро. Персия, древний и естественный враг Османов, рушилась на глазах. Персы веками служили удобным буфером, противовесом в геополитической игре трех империй, но теперь они терпели крах за крахом.

Слабость шаха означала лишь одно: русские полезут дальше. Они непременно попытаются взять под свое крыло христианские народы Кавказа — тех же армян, которые спят и видят православного царя-освободителя. И вот это превратится уже не просто в угрозу, а в удавку на шее Османской империи.

Тяжелый вздох Султана прервал тишину. Повинуясь его властному жесту, безмолвные евнухи мгновенно раскатали на низком столике огромную, детальную карту Северного Причерноморья и Дикого поля. Запахло старой кожей и сургучом.

— Итак, — голос Падишаха зазвучал сухо и по-военному чеканно. Его унизанный перстнями палец опустился на пергамент, придавив нарисованную крепость. — Первым этапом Великого набега станет Бахмут.

Менгли Герай подался вперед, впиваясь взглядом в изгибы рек на карте.

— Это будет удобно для нас обоих, — продолжал Султан, ведя пальцем линию к побережью. — В ближайшие недели я скрытно усилю гарнизон Азова своими лучшими частями. И как только твоя орда выйдет в поле, оттуда, словно разящее копье, в сторону Бахмута выдвинется большой османский отряд тебе на помощь. Артиллерия пойдет с ними. Немного, но поддержит тебя. И не нужно прибеднятся. Я знаю, что у тебя, хан, если два полка стрельцов своих.

Палец Султана скользнул выше по карте, вглубь чужих территорий.

— Ну а дальше… Дальше нужно выбрать правильную цель. Это может быть Харьков, или иной крупный узел их обороны. Но слушай меня внимательно, Менгли: на Киев я бы не шел.

Султан поднял глаза на вассала, и в них блеснул холодный стратегический расчет.