Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 26

— Слишком большой город. Слишком много войск может быть там укрыто за толстыми стенами. И дороги к нему, к нашему несчастью, стали слишком хороши. Русские успеют перебросить подкрепления с севера и зажмут тебя в тиски позиционной обороны. Для твоей маневренной, легкой конницы встать лагерем под каменными стенами и ждать удара в спину — это верная смерть. Ты увязнешь там, и они перебьют твое войско по частям. Бей туда, где они не успеют сомкнуть строй.

Менгли слушал Падишаха с затаенным дыханием, всем своим видом выражая глубочайшее почтение. Он ритмично, покладисто кивал, делая вид, что жадно впитывает мудрость великого полководца и полностью разделяет его замысел.

Но за этим фасадом покорности скрывалась холодная, циничная усмешка степняка.

Бахмут? О, да. Бахмут безусловно напрашивался как великолепная стартовая цель. Сожжение этой крепости станет громким сигналом, ударом в гонг, который разбудит всю Степь. Но вот дальше… Дальше их с Султаном пути расходились.

Брать Харьков? Штурмовать европейские редуты, теряя тысячи всадников под картечным огнем из-за чужих геополитических амбиций? Ни за что. Менгли не собирался ломать зубы своей орды о каменные твердыни. Его конница создана не для осад, а для стремительного, всепоглощающего террора.

В голове молодого хана уже горела другая карта — карта незащищенных слобод, богатых русских сел и процветающих деревень. Он планировал пройтись по южным уездам Московии гигантским, кровавым серпом. Не осаждать города, а растечься сотнями неуловимых чамбулов по округе. Выжечь всё дотла.

Собрать такой колоссальный, невиданный со времен предков ясырь — десятки тысяч живых душ, — который заставит невольничьи рынки Кафы ломиться от живого товара. Звон золота, стоны пленников, табуны угнанных коней — вот что вдохнет жизнь в чахнущую экономику Крымского юрта. Вот что докажет его беям, что на трон взошел истинный потомок Чингисхана, вернувший славные времена.

Такова была истинная цель Менгли Герая. И сейчас, склонившись над картой вместе с Султаном, он отчетливо понимал: их планы совпадали лишь на первых верстах этого кровавого пути. Но озвучивать это под слепящим солнцем дворца Топкапы было смерти подобно.

Петербург. Императорская механическая мастерская.

21 марта 1725 года.

Как там любители картежных игр говорят? «Знал бы прикуп — жил бы в Сочи»? В прошлой жизни я в Сочи не жил, хотя вполне презентабельная четырёхкомнатная квартира в этом курортном городе у меня имелась. Был наездами, на разных форумах, сходках сильных мира сего.

И прикупа я никогда не знал, а в карты если и играл, то исключительно по нужде. В моей бывшей профессии, когда вращаешься в высоких кругах, порой легче сесть за ломберный стол и проиграть тысяч пятьдесят долларов, чем отказаться и по факту лишиться куда большего.

Но это я к чему? Успокаиваю себя, что решения не могу найти, что знаний и видения проблемы не хватает.

— Пуля должна в ствол проходить свободно! Словно бы падать туда! И заточена она должна быть конусом! И стреляет такое ружье далеко и точно! — я почти кричал, в сердцах крутя в руках тяжелый нарезной мушкет.

Ну как так выходило-то⁈ Помнится, был я в Крыму на исторической реконструкции осады Севастополя времен Крымской войны. Так там реконструкторы заряжали примерно такие же ружья — ну да, конструктивно чуть более поздние, но ведь тоже дульнозарядные, а не мосинки с затвором! — и умудрялись поражать ростовые мишени на расстоянии до пятисот метров! Или чуть ближе — на максимуме, который способен выхватить человеческий глаз, не вооруженный оптикой.

И заряжали они их точно не так, как мне только что продемонстрировали эти олухи! Больше минуты оружейник тупо забивал свинцовую пулю внутрь ствола специальным молотком. Этот омерзительный скрежет свинца по металлу резал мне серпом по одному месту: я физически ощущал, как прямо сейчас варварски разрушаются внутренние нарезы ствола. И пусть эти нарезы теперь делаются на новых водяных станках Якова Батищева, что уже не является таким адски трудоемким ручным занятием, как раньше, — стволы всё равно выходят дьявольски дорогими!

— Государь, но сие просто не-воз-мож-но, — упрямо гнул свое Андрей Константинович Нартов, буквально по слогам вдалбливая мне свою правду.

Я и сам умом понимал логику оружейника. Если пуля меньше калибра ствола, чтобы спокойно туда проваливаться, она не врежется в нарезы. Пороховые газы просто обогнут ее, и нормального выстрела не выйдет. Так, плевок, опасный при этом для жизни стрелка. Поэтому они и вбивают пулю в притирку, молотком и такой-то матерью.

Но я же своими глазами видел в будущем, что это работает! Вот вернуться бы туда хоть на миг, да повертеть в руках ту самую пулю! Что же в ней такого было хитрого? Как так получалось, что с одной стороны она легко проскальзывала в дуло под тяжестью шомпола, а с другой — плотно сцеплялась с нарезами, летела дьявольски точно и била намного дальше, чем из любого гладкоствола с огромным зарядом пороха?

Думай, голова, думай!

Впрочем, почему я один должен ломать голову?

— А ну, все сюда! — рявкнул я. И тут же перевел взгляд в угол цеха: — Ломоносов, твою мать! Оставь в покое станок Батищева, разломаешь своими ручищами! Иди сюда лучше!

Я подозвал к большому верстаку всех: и именитых мастеровых, и подмастерьев, и сопливых учеников. Народ плотно сгрудился вокруг стола. Терлись плечами друг с другом. В просторном амбаре, который сейчас выполнял роль цеха, становилось откровенно тесно. Нужно расширяться.

И, пожалуй, строиться надо уже не здесь. Экспериментальный завод не должен стоять под боком у Зимнего дворца. Резиденция императора будет расти, шириться. Надо крепко подумать, где заложить новые цеха. Чтобы и добираться было недалеко, и чтобы в будущем заводские трубы не коптили мне дворцовые окна. Мало ли… Лет через двадцать здесь могут появиться уже нормальные паровые машины, которые станут основой для приводов новых промышленных станков, а сажи от них будет — будь здоров.

— Слушайте меня внимательно! Кому в голову придет, как сие сотворить, и оно на деле получится — тому сто рублей из личной казны даю! А коли учеником был, то сразу в мастеровые переведу! Думайте! — звонко объявил я.

Повисла тишина. И тут я, то ли от растерянности, то ли от хронического недосыпа, вдруг осознал, что главного-то не сказал. Технического задания не дал! О чем им думать-то? Стоит государь, мушкетом нарезным крутит оружие, а что сделать надо — не объяснил.

Я откашлялся и заговорил уже предметно:

— Считайте, что я знаю это наверняка. Никаких сомнений нет. Пуля, вылитая конусом, должна входить внутрь ствола совершенно свободно, без молотка. Заряжаться так же легко, как обычная гладкоствольная фузея. Но при этом бить она должна как из лучшего нарезного штуцера — сильно, далеко и точно! Всё. Думайте. И главное, накрепко запомните: это возможно! По сему и решение есть. И оно простое.

Сказал — и сам стал напряженно думать. Точнее, пытался не придумать, а «вспомнить». Бывает же такое состояние, особенно от дикой усталости: не можешь вспомнить то, что знал всегда. Имя любимого актера, например. Сидишь, мучаешься, вот оно вертится на языке, уже открываешь рот, чтобы произнести — а в голове пустота.

То же самое происходило сейчас со мной. Решение крутилось где-то на задворках памяти, но никак не хотело оформляться в мысль. Какая-то хитрая пуля… Может, мне стоило тем самым деревянным молотком для зарядки винтовок себе по башке вмазать? Вдруг тогда путные мысли на место встанут? Я ведь уже приказывал отлить конусную пулю, похожую на ту, из Крыма, мы её напильниками доводили, а она всё равно либо в ствол не лезет, либо нарезы не цепляет…

— Ежели сие доподлинно возможно, так пущай у неё зад от порохового газу расширяется! — вдруг раздался густой, уверенный бас. — Выемку там сзади сделать. И тогда она в стволе раскроется, как тот цветок, аккурат в канавки упадёт, по нарезам раскрутится да полетит! С Божьей помощью.