Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 19

Я заговорил быстрее, увлекаясь видением будущего.

— Каждый монастырь будет поощрен, и даже из казны государевой поступят ему деньги, если там будет налажена мануфактура по производству тканей для армии или литью свечей! Я позже покажу вам чертежи… Что такое рамочный улей. Впрочем, для начала вам хватит и усовершенствованного обычного, чтобы не тратиться на сложные медогонки. И меда будет много на Руси! А если правильно, по науке будете с пчелами возиться, то и воска будет с избытком. А после — мы научимся делать свечи ладанные, с особыми запахами. И делать так, чтобы продавались они по всему православному миру! Чтобы в Константинополе, в храмах, которые еще остались у православных под турками, горели только наши, русские свечи! И никакие иные!

Я продолжал накидывать собравшимся задачи, перспективы, планы… и вдруг понял, что задыхаюсь.

Слова начали даваться с трудом. Грудь сдавило стальным обручем. День оказался слишком тяжелым, физически и эмоционально выматывающим. И пусть еще вчера я практически не ощущал никакого недомогания, радуясь ремиссии, сейчас организм мстил. Я отчетливо понял: выздороветь окончательно не получилось. Тело Петра по-прежнему было больным, изношенным сосудом. Я слаб. Чертовски слаб.

Перед глазами поплыли темные пятна. В висках застучал молот. Больше всего на свете мне сейчас хотелось одного: рухнуть прямо здесь, на наборный паркет собственного кабинета, распластаться на нем и забыться тяжелым, черным сном. В лучшем случае — просто сном, если только проклятая «падучая» не скрутит меня в судорогах прямо на глазах у этих стервятников в рясах.

Но никто из них этого не увидит.

Я вцепился непослушными пальцами в резную спинку кресла, до боли в суставах, удерживая спину неестественно прямой. Лицо превратилось в каменную маску. Ни единой эмоции. Ни единого вздоха слабости.

Я — Император. И я буду стоять, пока не сдохну.

По сути, я предлагал, а точнее — в ультимативной форме приказывал церковникам сделать из своих монастырей то, что в моем времени назвали бы торгово-производственными кластерами. И я в упор не видел ни единой причины, которая могла бы воспрепятствовать такому решению.

Монастыри — это колоссальный человеческий ресурс. Там сидят мужики, у которых, как правило, руки растут из нужного места. По большей части это люди либо уже грамотные, либо способные к обучению, привыкшие к дисциплине и послушанию. Так почему они должны только бить поклоны? Почему бы не поставить при одном монастыре крупный свечной завод? При другом — суконную мануфактуру? При третьем — кузни, делающие инструмент? Почему мы всё покупаем втридорога у голландцев да немцев? Почему у нас своего, отечественного, нету, когда рабочих рук — сотни тысяч⁈

— И еще раз повторю, дабы в умах ваших крепко осело, — я навис над столом. — Те земли монастырские, что не будут вами обработаны, где пашня останется не распахана, а лес не обихожен — те земли отойдут в казну. Ибо добрая русская земля простаивать втуне не должна!

Я набрал полную грудь воздуха, чтобы бросить следующую фразу, и вдруг почувствовал, как в горле зарождается спазм. Острый ком подкатил к трахее. Я чуть было не зашелся тяжелым, лающим кашлем, который выдал бы мою слабость с головой. Неимоверным напряжением воли, сжав зубы до скрежета, я подавил этот приступ. Никто из присутствующих не должен был заметить холодного пота, внезапно выступившего у меня между лопатками.

Я сглотнул горькую слюну и продолжил ровным, но звенящим от напряжения голосом:

— Вы кичитесь своим правом печалования. Правом заступаться за угнетенных пред государем. А на деле? В ваших же собственных монастырских вотчинах крестьяне живут хуже скота! А ведь каждая душа христианская для Бога едина. И пред Ним все равны — кроме Помазанника Его да вас, служителей Господних. Так отчего же вы не заботитесь о душах тех, кто на вас спины гнет? Отчего допускаете бесчинства в отношении людей православных со стороны помещиков алчных? Где ваше слово пастырское, когда мужика на конюшне насмерть запарывают⁈ Вот насколько вы природой своего служения занимаетесь!

Наступила долгая, тяжелая пауза. Иерархи Русской православной церкви затравленно переглядывались между собой. Они смотрели на разложенные перед ними бумаги, на мои указы, как на смертный приговор своей безбедной и безответственной жизни.

Я выпрямился, давая им время переварить сказанное. Пока они вникали, мой мозг продолжал выстраивать стратегию. Пусть выскажутся. Если у них хватит смелости — пусть язвят. Мне нужно увидеть воочию, кто из них готов стать моим врагом, а кого можно сломать и сделать союзником, с которым я буду поднимать Россию из грязи.

Без Церкви построить великую Империю невозможно. И дело тут не только в идеологии и контроле над умами, хотя это фундамент. Церковь на данный момент — это самый могущественный экономический спрут в государстве.

Колоссальные богатства лежат в подвалах мертвым грузом. Если заставить монастыри работать, если церковные земли начнут давать товарный урожай — прибыток неизбежно пойдет. Оживет экономика. Пусть этот прибыток останется у самой Церкви! Пусть они строят на эти деньги златоглавые соборы высотой до небес. Я не буду в эти деньги и близко вникать, я не собираюсь облагать их сверхприбыли какими-то дополнительными податями.

Суть в другом: так или иначе, эти средства будут тратиться внутри страны. Покупка камня, леса, оплата труда артелей, закупка провианта — всё это запустит маховик внутреннего рынка. Деньги начнут работать, перетекать из рук в руки, и в конечном итоге, через косвенные налоги, всё равно вернутся в государственную казну, сделав страну богаче. Это простая макроэкономика, недоступная пониманию этих бородатых старцев.

— А если нет?

Тишину разорвал хриплый, каркающий голос. Я поднял глаза. Архиепископ Новгородский и Великолуцкий Феодосий, в миру Федор Яновский.

— А если не подчинимся, Государь? — Владыка шагнул вперед, гордо вскинув седую бороду. В его глазах горел мрачный, мученический огонь. — Что тогда? В крепости нас, как татей, закроешь? Или прямо тут, на паркете своем, убьешь⁈

А вот и он. Прямой вызов. То, что другие не осмелились даже прошептать, было брошено мне в лицо Новгородским владыкой. Да кем! Моим вроде бы и сподвижником. И таким ярым борцом с раскольниками, что аж жуть брала, когда сводки читал. Словно бы сборник преступлений геноцида русского народа. Столько-то сожгли в одном месяце, на сотни больше в другом. Не было более непримиримого борца с раскольниками, чем он. Ну если только еще не брать в расчет убитого Ростовского владыки.

Я не дрогнул. Лишь усмехнулся — холодно, одними губами.

— Нет. Убивать я вас не стану. К чему мне плодить мучеников? — я медленно обошел стол и приблизился к Феодосию вплотную. — Но вы же люди умные. И прекрасно знаете: если мне будет нужно, я просто сниму с вас клобуки. И поставлю на ваши места тех владык, которые будут исполнять волю Империи.

Лицо Новгродского владыки пошло красными пятнами. Он, как главный выразитель недовольства старого русского духовенства, зло выплюнул:

— Вновь малороссов призовешь⁈ Униятов этих киевских, латинянством порченых, на наши кафедры посадишь⁈

— А сам-то ты откуда? — усмехнулся я. — Яворский?

Но бил епископ в больную точку. Исторически духовенство Великороссии люто ненавидело ученых киевских монахов, которых Петр массово привлекал для реформ. Но он не понимал, с кем сейчас разговаривает.

А еще он что, действительно не знает, что многим известно? Вот уж от кого не ожидал открытого рта, извергающего сомнения. Епископ-то с перчинкой. Он устраивает ассамблеи у себя в епархии. Да! Те самые с матюгами и пьянками, ну и… Не соблюдает, короче этот товарищ монашеского воздержания, грешит. И я помнил из истории, что кто-то из нынешних епископов такой вот грешник. Теперь знаю, кто именно.

И станет продолжать, так и скажу пару ласковых да при всех. За мной не заржавеет. А пока поспорим. Тоже полезно, для прояснения ситуации. Но дозированно.