Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 18

Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Вечная, проклятая беда России на протяжении всех веков заключалась в одном: власть фатально не умела разговаривать с народом. Не умела и не хотела доносить истинную суть своих, зачастую действительно благих деяний.

Государи, министры, генсеки — все они делали великие, полезные вещи, ломали хребет стране ради ее же спасения, но никогда не трудились объяснить мужику, зачем всё это нужно. Какой итог будет у этого закона? Ради чего льется пот и кровь? Власть молчала, требуя слепого повиновения. А в образовавшийся информационный вакуум тут же вливался яд. Расползались дикие слухи, досужие сплетни, мракобесие. Как сегодня, когда недобитый поп Иона с телеги вещал, что царь собирается сделать всех рабами Сатаны.

Я решил эту парадигму сломать. Информационную войну нужно выигрывать до того, как прогремят первые выстрелы бунта. Именно поэтому мысль о пользе новой медицины должна быть вколочена в головы не просто указом Сената. Она должна сойти сверху за двумя подписями: Императора Всероссийского и Патриарха всех людей христианского вероисповедания греческого обряда. Меч и Крест. Государство и Вера. Против такого тандема не попрет ни один деревенский староста.

Церковь получит от меня пряник. Большой, сладкий, исторический пряник. Я восстановлю Патриаршество, отмененное реальным Петром Первым. Но это будет мой Патриарх. В Феофане Прокоповиче я видел идеального, стопроцентного сподвижника. Человека блестящего ума, для которого интересы Российской Империи стояли на порядок выше религиозных догм. С таким Патриархом церковь станет не конкурентом за власть, а мощнейшим министерством пропаганды.

Карета подскочила на ухабе, секретарь тихо охнул, едва не выронив конторку.

— Не отвлекаться, — холодно процедил я, открывая глаза. — Записывай дальше. Отдельной строкой. Для Синода.

Голова работала предельно ясно. Вспышка ярости, охватившая меня на площади, уже сошла на нет, оставив после себя ледяной расчет. Но для своих подданных мне придется и дальше играть роль разгневанного самодержца. На фоне этой «импульсивности» я выбью из Синода решение, которое перевернет всю внутреннюю политику страны.

Всё. Я больше не хочу играть в игры с религиозным расколом. Это самоубийственно для нации. Я заставлю их признать: тот, кто крестится двумя перстами и молится на старые иконы — такой же истинно русский, православный человек! Государству плевать, как ты складываешь пальцы, если ты исправно платишь подати, честно служишь в армии и не бунтуешь против трона.

Да, где-то в глубине души меня царапала мысль: а что, если фанатичные старообрядцы, получив легализацию, попытаются захватить идеологическую власть в русской церкви? Их вера крепка, они сплочены, у них огромные капиталы. Но на этот страх у меня был готов асимметричный ответ. Мы ударим их же оружием. Мы сделаем то, что в свое время спасло католическую церковь от полного краха во время Реформации.

Мы создадим свой «Орден Иезуитов».

Я не буду называть его так, конечно. Это будет тайная, элитная, интеллектуальная православная организация. Опричнина духа. Боевой орден просветителей в рясах. Они не будут замаливать грехи в лесных скитах. Их задачей станет жесткое просвещение народа и, в первую очередь, самой церковной среды.

Большинство сельских попов сейчас — это полуграмотные, почти что мужики, едва умеющие читать Псалтырь по слогам. «Орден» будет их вычищать, обучать, контролировать. И тогда Патриарх со своей новой армией интеллектуалов станет мне величайшей опорой в тех реформах, которые я собираюсь обрушить на империю.

Я отвернулся к окну, за которым мелькали серые фасады петербургских зданий.

История, которую я помнил из прошлой жизни, подсказывала, что реальный Феофан Прокопович пережил Петра Великого на добрый десяток лет. Здесь, в этой ветке реальности, я запру его в золотой клетке лучших европейских медиков. Я буду следить за его здоровьем так, как не следят за наследником престола. Он обязан дожить хотя бы до конца 1730-х годов. Дать мне еще лет пятнадцать форы.

Этого времени нам хватит за глаза. Хватит, чтобы провернуть грандиозную реформу церкви. Не для того, чтобы устроить новый раскол или столкнуть лбами фанатиков разных обрядов. Напротив. Мы унифицируем церковь. Мы закроем кровоточащую рану раскола и превратим веру в стальной обруч, который намертво стянет Российскую Империю.

— Ваше Величество… — робко подал голос секретарь, прерывая мои мысли. — Я записал. Что дальше?

Я усмехнулся.

— Дальше, брат, мы будем ломать Синод об колено.

Прошло ровно два часа. И вот теперь передо мной в кабинете, выстроившись черной, тяжело дышащей стеной, предстали высшие православные иерархи империи.

Петербург.

13 марта 1725 года.

В кабинете повисла гнетущая, свинцовая тишина. Большинство из владык, седобородых, с неизменно хмурыми и суровыми глазами, смотрели куда угодно — на наборный паркет, на лепнину потолка, в окна, — только не мне в глаза. Я читал их по лицам, как открытую книгу.

Одни отводили взгляд из затаенной, глубокой ненависти, всем сердцем сочувствуя растерзанному епископу Ростовскому. Другим было до одури стыдно за то мракобесие, что едва не взорвало столицу, ибо они-то как раз понимали и принимали мой государственный курс. Но большинство… большинство элементарно тряслось от животного страха. Они кожей чувствовали, что участь, постигшая их коллегу там, на мостовой, может стать их собственной прямо здесь и сейчас.

Я позволил им помариноваться в этой тишине. А затем ударил наотмашь, ломая вековые устои.

— Раскольников гонять мы более не будем, — мой голос прозвучал глухо, но в абсолютной тишине кабинета раскатился как гром. Иерархи вздрогнули. — В срубах не жечь, плетьми за двуперстие не бить. Священство ваше должно уметь убедить их вернуться в лоно истинной нашей православной церкви! Но убеждать — только словом Божьим, ласкою, просвещением! Помощью в делах их и даже деньгами, если потребуется!

Я прошелся вдоль стола, чеканя каждый шаг.

— Да, за упрямство свое они будут облагаться дополнительными податями. Двойным налогом, ссылаться дальше в России на Восток. Но! — я резко остановился. — Если кто из старообрядцев окажется для державы нашей особливо полезным, кто мануфактуры начнет ставить, фабрики открывать, хоть бы и целыми общинами, кто торговать станет справно, а особливо — кто на кораблях в дальние страны ходить будет… Тех людей я буду примечать рядом с собой и возвышать точно так же, как и любого иного подданного! Независимо от того, сколькими перстами он крестится!

— Негоже так, Государь… — вдруг раздался глухой, полный скрытого возмущения голос. — Лик Церкви нашей святой не можно уродовать соглашательством.

Я медленно повернул голову. Митрополит Казанский. Он стоял, сжимая посох побелевшими пальцами, и в глазах его плескался фанатичный протест.

Я шагнул к дубовому столу, уперся в столешницу обоими кулаками и, нависнув над ним, уставился ему прямо в зрачки. Глаза в глаза.

— А ты, владыка… тоже хочешь меня в чем-то обвинить? — тихо, с ледяной угрозой в каждом слоге, процедил я. — Так скажи это сейчас, прямо мне в лицо. Или закрой рот и никогда более со мной об этом не заговаривай.

Митрополит побледнел. Он судорожно оглянулся, попытался найти поддержку у своих коллег, но черная стена иерархов словно отшатнулась от него. Все промолчали, опустив глаза.

Дух бунта был сломлен, или почти. Не сказал еще своего слова лидер этого собрания епископов. Иерархи церкви окончательно осознали: сейчас их не просто принижают. Прямо в эту секунду наносится мощнейший, системный удар по самой организации Русской Православной Церкви. Она перестает быть государством в государстве.

— Занимайтесь душою, — я выпрямился, брезгливо отходя от стола. — А коли имеете что-то мирское… например, земли безграничные, то я не стану их забирать у вас нынче же. Но запомните: по окончании этого года я отправлю во все епархии своих людей. И они посмотрят: обрабатываются ли ваши земли? Какие ремесла развиты в ваших монастырях? И имеют ли они реальную, осязаемую пользу для нашего Отечества?