Ложная девятка 11 (СИ) - Риддер Аристарх - Страница 36

Я только направился к двери, как в неё постучали. Открыл — на пороге стоял Протасов.

— Ну что там, новости есть? Как там Катька?

— Никаких новостей нет, Олег. Всё по-прежнему. Эта тётка даже говорить ничего не хочет. По телефону справок не даём.

— Слушай, Славка, прекращай ерундой страдать. Я тебя вообще не понимаю. Иди к Бышовцу, в конце концов. Сколько можно над собой издеваться?

— Да я не к нему сейчас пойду. Я к Колоскову.

— О, а это даже лучше. Иваныч мужик авторитетный. Он быстро, даже по телефону, кому надо мозги прочистит. Так что тебе сами позвонят. Давай, давай беги. Хотя нет, я с тобой пойду. Всё, идём.

Спустя пару минут мы с Протасовым, а с нами и присоединившийся по дороге Мостовой, были у Колоскова. Тот весь чемпионат находился в расположении сборной, то ли из какого-то фанатского желания, то ли действительно была какая-то необходимость. Я не знаю, да и какая разница. Спортивный чиновник такого ранга вполне может быть в составе делегации, и не моё это, по большому счёту, дело лезть в те вещи, которые к делу на самом деле не относятся. И очень здорово, что он здесь. Потому что Колосков как раз тот человек, что мне сейчас нужен.

— Ну давай, Слав, рассказывай. Какие там новости из Москвы?

То, что Катя в роддоме, естественно, знала вся сборная. Но я до этого не собирался делать из моей личной истории общественное достояние. Поэтому, кроме этого факта, всё остальное было никому не известно.

— Никаких, Вячеслав Иванович. Не хотят говорить, что там происходит.

Следующие несколько минут я пересказывал содержание всех бесчисленных попыток дозвониться и узнать, что происходит. И в результате случилось то, что должно было случиться двенадцать часов назад.

— Понятно, Сергеев. Вот вы, молодой человек, всё-таки дурак. То, что вы чистоплюй и ходите по нашему сараю в белых перчаточках, известно всем далеко за пределами футбола. О твоей, Слав, репутации в спорте знают очень и очень многие. Но надо понимать, когда стоит показывать свою принципиальность, а когда её надо засунуть себе в задницу. И вот сейчас как раз второй случай. Ладно, сейчас будем решать вопросы.

И действительно, спустя минуту Колосков уже дозванивался в Москву. Я не знаю, с кем он разговаривал. Имя-отчество Иван Алексеевич мне ничего не сказало. Но Ивана Алексеевича сменил Андрей Викторович. Затем ещё кто-то. А потом Колоскову перезвонил уже лично заведующий этим самым роддомом.

— Это вы не мне рассказываете, товарищ, — сказал в трубку Колосков. — Вот, передаю телефон встревоженному мужу. Будьте добры, потрудитесь ему рассказать, что происходит с его женой.

— Ярослав Георгиевич, здравствуйте. Заведующий родильным домом номер шестнадцать, Бруснев Геннадий Андреевич.

Голос в трубке был усталый, но собранный. Так разговаривают люди, которые в эту минуту думают одновременно о трёх вещах, и одна из них — это моя жена.

— Прошу прощения, что ввожу вас в курс дела с таким опозданием. Ситуация сложная, и я хочу, чтобы вы услышали всё как есть.

— Слушаю, Геннадий Андреевич.

— У вашей супруги поздний токсикоз тяжёлой степени. На медицинском языке это называется преэклампсия, в крайней своей форме — эклампсия. Это осложнение, которое иногда возникает в самом конце беременности или непосредственно в родах. У Екатерины Викторовны оно развилось уже здесь, у нас. При поступлении она была в состоянии относительно удовлетворительном, схватки шли в обычном режиме. Но через несколько часов после поступления у неё резко поднялось артериальное давление. До цифр, которые мы оцениваем как угрожающие.

Я молчал. Колосков рядом тоже молчал, отступив на пару шагов и делая вид, что разглядывает фотографию на стене.

— На фоне этого давления, — продолжал Бруснев, — у Екатерины Викторовны был судорожный приступ. Это и есть эклампсия. Опасное состояние, не буду от вас скрывать. Приступ мы купировали. Внутривенно вводится сульфат магния — это основной препарат при таких состояниях, он же снижает давление, он же предупреждает повторные судороги. Сейчас ваша супруга в палате интенсивной терапии нашего отделения. Под постоянным наблюдением. Давление снизилось, но всё ещё выше нормы. Сознание ясное, она в контакте, отвечает на вопросы.

— Геннадий Андреевич, она в сознании? Сейчас?

— В сознании. Я говорил с ней десять минут назад. Она спрашивала про вас.

Я выдохнул. Не знал, что задержал дыхание.

— Что дальше?

— Дальше следующее. При эклампсии единственный способ полностью устранить причину — это родоразрешение. Пока ребёнок не родился, мать продолжает находиться в опасности, даже если приступ купирован. У нас был один приступ. Где гарантия, что не будет второго? Гарантии нет. Поэтому консилиум полчаса назад принял решение: оперировать. Кесарево сечение в экстренном порядке. Готовим Екатерину Викторовну к операции прямо сейчас, операционная свободна, бригада на месте. Начнём примерно через сорок минут.

— Сорок минут.

— Да. Сама операция — около часа. Под общим наркозом. Срок беременности у Екатерины Викторовны полный, тридцать девять недель, ребёнок доношенный. За ребёнка мы беспокоимся в меньшей степени, он крупный, жизнеспособный, сердцебиение в норме. Готова неонатальная бригада, есть кювез на случай, если потребуется. Но повторюсь: основные опасения сейчас за мать, а не за ребёнка.

— Что значит — основные опасения?

Бруснев на секунду замолчал. Я слышал, как он вздохнул, коротко, по-докторски.

— Ярослав Георгиевич, я вам обещал говорить как есть. Эклампсия — это состояние с реальным риском для жизни. И во время операции, и после. Магнезия, наркоз, перепады давления — нагрузка на организм значительная. Большинство женщин это переносит благополучно. Но я не могу вам сейчас дать стопроцентной гарантии. Никто не может. Что я могу вам сказать — у нас здесь работают очень опытные люди. Анестезиолог нашего отделения — кандидат наук, на её счету сотни таких операций. Хирург — я сам буду оперировать. Реанимация в трёх минутах от операционной, мы предупредили. Делаем всё, что в наших силах, и будем делать дальше.

Да, честно сказать, лучше не стало. Но хотя бы есть понимание того, что происходит. И будем надеяться, что всё в итоге разрешится хорошо. Всё-таки на дворе девяностый год, медицина у нас хорошая, притом безо всякой иронии. И Катя не в каком-то провинциальном роддоме, а в одном из лучших по стране. Так что остаётся только ждать.

Но, чёрт возьми, как же это было тяжело. Тем более что подготовку к финалу вообще-то никто не отменял. И эти считанные часы до самого главного матча нужно было не просто прожить, а потратить на подготовку. Тактическое занятие. Целых два. Сначала отдых, потом тренировка, и только потом матч. И всё это за следующие двенадцать часов. А Катю через час будут оперировать. То есть где-то часа через три у меня будут новости.

И Бруснев позвонил, как и обещал. Новости были относительно хорошие. Я второй раз стал отцом, и моя проницательная Катя, оказалось, была права. Это дочка. Девочка, младенец здоров, с ней всё хорошо.

А вот про Катю такого не скажешь. Операция прошла тяжело, и сейчас она без сознания, в реанимации. Прогнозов по её состоянию никто не делает. Но и так понятно, что ситуация на самом деле хреновая.

Ни о каком нормальном отдыхе, психологическом состоянии или о чём-то подобном в моём случае говорить не приходилось. Так эмоционально тяжело мне никогда не было. Я думал, что смерть Стрельцова — это самая глубокая яма, в которой я когда-либо оказывался. Но нет. Вот эти по-настоящему чёрные часы перед финалом чемпионата мира в Италии — вот моя самая глубокая яма.

На часах полдень. Через восемь часов мы должны уже начать матч с аргентинцами. Я пытаюсь сосредоточиться на словах Бышовца, но ничего не получается. В голове буквально белый шум и одна-единственная мысль: как там Катя, как там Катя, как там Катя.