Возвращение в Москву (СИ) - Тарханов Влад - Страница 40

Интуиция Алексея Ефимовича не подвела: как раз напротив казарм Семёновского полка (что неподалеку от ипподрома) и ждала самая серьезная засада — ибо на сей раз нападающих было с два взвода, да все при винтарях, да еще и ручном пулемете. И один взвод в качестве позиции выбрал второй этаж казармы Семеновского полка, а второй перекрывал Гороховую, уж не знаю, чтобы заранее там встретить, или чтобы не дать туда уйти! Тут уж стало не до политесов. Десяток казаков против двухвзводного отряда гвардейцев (пусть и запасников) да с ручным пулеметом Мадсена — не самое приятное столкновение для конных, которые тут же спешились, половина-то лошадей пала в первые же мгновения столкновения, в такой сумятице лошади страдают первыми. А казачки, прикрывшись телами бедных животных открыли ответный огонь, ни на что особо не надеясь. Нет, помощь подошла: еще один десяток лейб-казачьих войск, но опять-таки без пулемету. Вот тут бы всей веселой компании и конец пришел бы, ибо развернуться перед казармами тяжелым каретам никак не вышло бы! А в упряжках тоже коней повыбивали, пусть и не всех… Но тут по улице загрохотало и на Загородный вывалилась пара броневиков, прямиком с Путиловского заводу. Пулеметный «Козьма Минин» и пушечный «Князь Дмитрий Пожарский». Они и стали объяснять мятежным солдатикам, насколько те были неправы! Бой тут получился короткий, но горячий. Солдатики, не будь дураками, хотя, скорее, нашелся и у них какой-то ветеран, они смогли гранатами повредить «Минина». Причем серьезно. Досталось и Пожарскому, но уже не так уж и круто, зато его пушечка сначала подавила окопавшихся в казармах мятежников, а потом стала бить по Гороховой. Всё решилось, когда вдоль по Гороховой от Зимнего промчался полуэскадрон лейб-гвардии казачьей сотни. Они в этом деле и поставили точку. Вот только одна из карет оказалась настолько изрешечена пулями, что продолжать в ней движение смысла не было. Эту невезучую повозку оттащили к казармам и бросили. Впрягли в оставшиеся две лошадей, кого только смогли наскрести, и двинулись к Николаевскому вокзалу, благо, оставалось всего ничего!

С Загородного прошпекту свернули на Кузнечную, а там и на Лиговскую першпективу выскочили, и до Знаменской площади, где и располагался Николаевский железнодорожный вокзал оставалось всего ничего — три раза плюнуть. Но именно там и ждали сразу две засады! Крайние на сегодня! Вот эти два покушения имели больше всего шансов на успех, особенно, если бы каждую провернули по одиночке, не мешая друг другу. Ибо подготовлены были лучше остальных, так уж все получилось. Что друг другу они и помешали.

Одна засада явно расположилась у самого вокзала, скорее всего, это были боевики большевиков или эсеров, ибо они приготовили для нападения саквояжи с нитроглицерином — убойным, но капризным и весьма взрывоопасным веществом. Две пары террористов, в которых один с револьвером страховал второго, у которого и был смертельно опасный саквояж. Вторая группа (от точно не связанная с нитроглицеринщиками) воспользовалась техническим ноу-хау: на легковой автомобиль прикрепили пулемет Максима — самый убойный и мобильный аргумент на сегодня. Благодаря тому, что были на колесах, они и успели выскочить на Знаменскую площадь почти одновременно с эскортом императора.

(Николаевский железнодорожный вокзал и примыкающая к нему Знаменская площадь)

Вот только ежели бы шоффэр учел гололед, который безраздельно царствовал в столице! В общем, он резко затормозил, пулеметчик же. сразу же открыл огонь, машину повело юзом, пули стали выкашивать случайных прохожих, пока один из шальных кусков свинца не попал в саквояж с нитроглицерином. Рвануло знатно! Часть Николаевского вокзала осела сломанными кусками камня и бетона. Охреневший пулеметчик застыл у Максима, дезориентированный на несколько секунд. Этого хватило лейб-гвардейским казачкам, чтобы с ним разобраться. Да и шоффэр погиб от казачьей пули: стреляли-то гвардейцы точнее некуда!

Из второй (крайней) кареты вылезла долговязая фигура императора.

— Сколько погибло? — спросил он Вандама.

— Одиннадцать казаков лейб-гвардейской сотни, семеро тяжело ранены. Двадцать один — легко. Два офицера бронедивизиона погибли. Шестеро нижних чинов ранены.

— Кажется, ты, Алексей Ефимович, был прав. Надо было покинуть Петроград тихо. «А не с таким вот салютом…» —произнёс император и отправился к зданию вокзала.

[1] Сволочь — это человек, которого сволокли на отработку какой-то повинности, например, строительство Санкт-Петербурга.

[2] Пётр и означает камень, скала, твёрдый. От греческого «петрос» — камень.

[3] Смесь спирта и кокаина — весьма популярный стимулятор в то время, дешевый и доступный: кокаин свободно продавался в аптеках.

[4] Михаил Александрович был весьма высок, хотя отличался несколько нескладной, худощавой фигурой, поэтому в карету он заходил, как бы «складываясь». Это его старший брат Ники оказался невысок и статей не выдающихся. Не даром, их отец выговаривал матушке-императрице, что она Коленькой «такую породу испортила»!

Глава двадцать седьмая

Петр все-таки уезжает в Москву, но обещает вернуться

Глава двадцать седьмая

В которой Пётр всё-таки уезжает в Москву, но обещает вернуться

Петроград. Николаевский вокзал.

9 декабря 1917 года

Литерный поджидал на означенном месте, оцепленный жандармами и гвардейцами. Пётр с весьма унылой физиономией прошагал сквозь кордон, не зацепив никого из окружения взглядом… Его свита значительно поредела: дежурный адъютант, старший по конвою, два телохранителя (должно быть четверо, но один погиб, второй оказался серьезно ранен, закрыв своим телом императора) да генерал-майор Вандам в пыльной и местами порванной шинели. Они зашли в штабной вагон и тут же, таким же гуськом перебрались в чрево бронированной черепахи, разместившейся на соседнем пути. «Архангел Иегудил» оказывается уже находился под парами. Пётр совершил короткое путешествие из одного штабного вагона в другой. За время стоянки в столице «Иегудил» приобрел еще одну платформу, на которую сгрузили рельсы, шпалы и прочее необходимое для экстренного ремонта полотна оборудование. А в экипаже бронепоезда появился отдельный ремонтный взвод, который мог любой путь за короткое время привести в относительный порядок.

На Путиловском поезд прошел небольшую, но важную модернизацию: установили дальномер, несколько перископов в командирских башенках таким образом, чтобы дать офицерам этой махины максимальный обзор, увеличили на четыре штуки количество станковых пулеметов. Кроме того, поезд перекрасили, подлатали швы, где они казались слишком проблемными, главное — это разместили более мощную радиостанцию. Та, что стояла ранее никуда не годилась, ибо радиус ее работы оказался небольшим, главное же, никакой устойчивости. Хитрая техника оказалась слишком капризной. В общем, «Архангел» поменялся радио с крейсером «Аврора», на которой имелся самый мощный передатчик на всем Балтийском флоте.

В штабном вагоне императора уже ждали: генерал-майор Сергей Леонидович Марков, командующий войсками Петроградского военного округа и столичным гарнизоном, генерал-майор Константин Иванович Глобачёв, начальник Петроградского охранного отделения, фактически, шеф столичных (пока еще) жандармов, полковник Николай Степанович Головин, бывший одесский полицмейстер, на которого в свое время неудачно покушались террористы-эсеры, новый шеф жандармов, полковник Павел Степанович Головин, казак-пластун, который стал начальником особой команды при Тайной канцелярии. Но если про назначение генерала Маркова вы уже знаете, то ситуация с голубыми мундирами в России сего времени требует некоторого прояснения. Дело в том, что, вникая в ситуацию в жандармском управлении, Пётр впал в ужас и уныние. «Реформы» Владимира Фёдоровича Джунковского, доверенного лица бывшего московского губернатора, великого князя Сергея Александровича, который сам занял сей важный пост, а потом долго руководил отдельным корпусом, иначе как подрывной деятельностью против государства назвать было невозможно[1]. И вот, буквально первого числа декабря месяца назначение шефом охранителей порядка получил человек, который в борьбе с противниками режима стеснений не испытывал и потому начальством столичным был нелюбим. Изначально Пётр хотел назначить этим шефом Глобачева, но тот решительно отказался: мол, не потянет такой масштаб. Полковник Николай Головин был человеком решительным, несколько прямолинейным, но дело свое знал, и работал на совесть. Он согласился без тени сомнений. Провал столичной охранки? Ну, это как сказать — провал был в самодурстве Петра, кое вылезло не ко времени, а посему император пренебрег разумными мерами предосторожности. У петроградских жандармов просто не было сил купировать все опасности вовремя! Павел Степанович Головин — с Николаем Степановичем не братья, даже не родственники — однофамильцы, он из оренбургских казаков. Командовал казачьим полком в империалистическую награжден Георгиевским оружием, за храбрость и умелое руководство казачьими силами в бою против австрийцев. Руководил пластунами, именно его Вандам отобрал начальником Особой Команды — фактически, штурмовой группы, которая насчитывала сорок шесть человек, предназначалась для выполнения особых заданий, ареста и ликвидации самых опасных террористов и врагов власти.