Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 52

— Так-то, Ольховский. Вот и весь ваш герб. Белый член на алом поле. Или крыло аиста с рыбьим хвостом. Встать! — резко велел я и перешел на «ты»: — Пошел.

Он послушно поднялся. Глаза блуждали, руки дрожали.

— Но как же… — заговорил было он, — личные вещи…

— На казенном обеспечении будешь, — отрезал я. — И без разговоров.

Мне в самом деле не о чем было с этим выродком говорить. Суть ясна, а в деталях пусть разбираются следователи. Или медики, если понадобится. Мне он уже не интересен.

В коридоре хозяйка комнаты продолжала визгливо скандалить, Локтев и Дубасов безуспешно пытались ее утихомирить. Эта гражданка проявила даже некоторые юридические познания:

— Где постановление? А ну покажи! По какому праву!

Естественно, в коридор выскочили жильцы. В дебаты, правда, они не вмешивались, но и просто толпа зевак — не подарок.

— Лев Сергеевич, — с подчеркнутым почтением обратился я к полковнику, — вот, пожалуйста, забирайте фигуранта. А я, с вашего позволения, потолкую с хозяйкой. Предъявлю ей постановление.

— Хорошо, — кивнул Локтев. — Недолго, надеюсь?

— Пять минут.

— Жду внизу. Ольховский?

— Д-да…

— Вперед. Без малейшей глупости.

— А мы назад, — сказал я. — Гражданка Кулакова, идемте к вам. Граждане, всех прошу по комнатам!

Вроде бы ничего особенного я не сказал, но интонация, видимо, была внушительная. Шум притих, а гражданку Кулакову я сравнительно вежливо, но бесповоротно втиснул обратно в комнату. И дверь захлопнул. И внушительно произнес:

— Ну-ка, Надя, притихни. Ты что, не вникла, кого тебе Норд подогнал? Ты что, думаешь, мы из милиции?

И я достал свое всемогущее удостоверение. Показал ей.

Надя послушно притихла. Стала вчитываться.

Только сейчас я разглядел, что она и вправду конопатая, вся в веснушках, точно крапчатое птичье яичко. А если не считать этого — очень миловидная, голубоглазая, роскошные пшеничного цвета волосы.

— Уразумела?

Что-то изменилось в ее лице. Зловещим тихим голосом она проговорила:

— Это что же выходит? Этот гад Витька мне какого-то шпиона прописал?

Я молча приложил палец к губам. И после паузы:

— Ни слова больше. Поняла? К тебе вопросов нет. Живи как жила. Соседи будут спрашивать — скажи: майор строго-настрого запретил болтать.

— Разберусь, — пообещала она.

— Молодец. Вижу, вникла. Ни слова никому на эту тему, поняла? Ни слова!

— Да уж поняла.

— Вот так. И еще: где барахло постояльца твоего? Штаны там, прочее тряпье.

— Да все тут.

— Давай. Ему в Лефортово пригодится.

— В Лефортово-о? — изумилась она.

— Ну а где же! Я что, с тобой здесь шутки шучу?

— Да нет, я поняла…

— Тогда давай быстрее. Меня ждут.

Она действительно быстро собрала шмотки шляхтича-самозванца. В кармане пиджака обнаружились паспорт и профсоюзный билет. Надя все аккуратно упаковала, не пожалела даже собственной хозяйственной сумки.

— Молодец, Надежда. Насчет остального все ясно? Рот на замке. Железно.

— Конечно.

— Ну, бывай.

И вышел. Сбежав по лестнице, нашел Локтева с Ольховским на крыльце. Физик отчасти оправился от потрясений, пришел в себя и довольно жарко пытался втолковать полковнику нечто оправдательное. А увидев меня, воодушевился сильнее:

— Вот! Товарищ, я и вам хочу сказать. Вы же люди интеллигентные, это сразу видно…

— Тебе Иуда товарищ, — отрезал я.

Мне и вправду не хотелось даже слышать ничего от этого мерзавца. Хотя и можно было сейчас вытряхнуть из него сведения. Но пусть теперь этим занимается следствие. А у нас есть еще задача: брать Барашкова-старшего и наверняка вытряхивать из него ссылку наверх. Тех, кто прикрывает его.

Впрочем, посмотрим. Главное мы сделали.

Ольховского втолкнули в машину, строго-настрого предупредив его и Барашкова-младшего, чтобы они даже переглядываться не смели, не то, что переговариваться. Локтев сел на переднее сиденье к шоферу, я между двумя задержанными, Барашков слева, Ольховский справа:

— Вы поняли? Ни малейшего контакта. Будем расценивать как усугубление вины.

Те угрюмо промолчали, что я расценил, как знак согласия. Двери заблокировал. И мы поехали в следственный изолятор МГБ «Лефортово».

Вроде бы все было в норме, но что-то не то чувствовал я на душе. Какие-то кошки скребли. Я не ослаблял ни на секунду бдительности, хотя и сознавал, что всякая попытка побега бессмысленна. И что мои поднадзорные, какие бы ни были, они люди не только образованные, но умные. Следовательно, понимают это не хуже меня. И тем не менее, необъяснимая тревога не отпускала меня.

Ехали мы быстро. Домчались до заставы Ильича. Перед нами катил автобус ЗИС-16, наш водитель Коля взял левее, еще поддал газу, обходя громоздкую машину. Пронеслись впритирку к ее левому борту, почти обошли…

И здесь мое сумрачное предчувствие вспыхнуло внезапной молнией.

В лице Ольховского.

Где-то я его и упустил. По крайней мере, он успел дернуть кнопку блокировки, и тут же — ручку-«открывашку». В салон хлынула воздушная волна.

В «Эмке» двери открываются против хода машины. А мчались мы со скоростью порядка семидесяти километров в час. Поток воздуха рванул дверь, распахнул, и я едва успел схватить физика за рукав.

— Стой! Стой, гад, куда⁈

Выкрик был вздорный, но от внезапности и не то рявкнешь.

Хлипкая х/б ткань растянулась, противясь замыслу самоубийцы.

Сейчас прыгнет! — полыхнуло в голове.

Сомнений не было: душевный сумбур, отчаяние затопили игрока-банкрота, утопили разум. Смерть перестала быть ужасом — уж лучше она, чем годы, годы, годы тюрем, пересылок, лагерей. И он решил броситься под колеса автобуса.

Рукав спортивной блузы, какой бы ни был жидкий, свое секундное дело сделал. Отчаянно трепыхаясь, задыхаясь от ветра, Ольховский полузавис в открытой дверце — а в следующий миг мне удалось схватить его за шею.

Рывок на себя — и он вновь в салоне, а брошенная им дверца так и трепыхалась на ходу. Коля, все вмиг смекнув, круто взял вправо, при этом обрушив ногу на тормозную педаль. Так же резко с испугу дал по тормозам и шофер ЗИС-16, отчего пассажиров у него в салоне швырнуло вперед — а там уж по мере везения.

Впоследствии выяснилось, что один подросток сломал руку в запястье. Кто-то словил ушибы, кто-то растяжения. То есть, хорошего немного, хотя и слишком страшного ничего нет.

Страшным был я в эту минуту. Лже-магнат своей декадентской выходкой взбесил меня всерьез. Без всякого милосердия я жестко врезал ему с локтя в челюсть. И тут же — башкой в заднюю стойку.

От двух таких подарков он немедля впал в «грогги». Разинул рот, бессмысленно воззрился в никуда. А на мое:

— Сидеть, паскуда! — пробормотал:

— Увеличение… диаметра стержня не дает эффекта…

— Даст, — пообещал я. — Так тебе диаметр увеличат, что всю жизнь будет сниться.

— Ты смотри, — удивился Локтев. — Хорошо учат в аспирантуре! Само лезет из памяти.

Тут за окном водительской двери возникла разъяренная рожа шофера автобуса:

— Ты как ездишь, мать твою? Как ездишь, калека⁈

Дальше последовало непечатное.

— Локтев выскочил из машины:

— Эй, педальный труженик! Ты газ с тормозом не перепутал? А ну потише. В детстве плохо воспитали?

«Труженик», увидав представительную фигуру в костюме и шляпе, что-то сообразил, сбавил обороты:

— Так как же он едет, этот ваш полудурок⁈

— Сам такой, — огрызнулся наш водитель.

А водителя автобуса Локтев уже успел взять под руку, отвел чуть в сторонку, начал что-то втолковывать, помогая себе энергичными жестами.

Ольховский вдруг сокрушенно замотал головой и произнес:

— Это не такой элементарный метод, как может показаться…

— Ну, понес без колес, — проворчал Коля. — Чего это с ним? — обернулся он ко мне.

— Впал в размышления, — буркнул я. — Не обращайте внимания.

— А-а… А то я подумал — притворяется. Я ж такого добра насмотрелся: иные начинают психами прикидываться. Думают — прокатит. Но их быстро в разум приводят.