Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 49

Теперь я понял и дурацкую историю с Букиным и Иванниковым. Она параллельная, не имела отношения к основному сюжету. Но раз играется — отчего бы не сыграть, не поразвлечься. Чистое искусство. Эстетика извращенного разума.

Этим двум «шляхтич» просто заморочил головы дешевой мистикой. Зацепки за это дело невероятно сильны в человеческом сознании, невзирая на всякое атеистическое и рациональное воспитание. Впрочем, тут и мистики-то особой не было. Ольховский втирал двум наивным парням, нахватавшимся элементов образования — что именно в сумерках, на кладбище, в особой ауре, если принять большую дозу психостимулирующего средства, то можно достичь удивительных эффектов. Дескать, чисто научный эксперимент. Про темные очки наверняка сказал для достоверности — оба олуха поверили. И даже пытались вести записи, не подозревая, что доза первитина смертельна. Это видно по тому, как мутилось сознание пишущего. От относительно внятной первой строки к бреду, точнее, неконтролируемой нервной судороге, когда рука пыталась записать нечто, но уже не могла. Вполне вероятно, Букин в последние секунды осознал, что стал жертвой бесчеловечного маньяка, и попытался это выразить, но раскоординация уже стала необратимой, нормальные нейронные связи разрывались, неподвластная мозгу рука царапала чушь.

И здесь меня подхлестнула еще одна мысль.

— Скажите, а с Антиповой свел Иванникова тоже Ольховский?

Барашков потупился. Помолчал секунд пять, прежде чем с трудом выдавить из себя:

— Да…

— Ради первитина?

— Отчасти. Он загорелся идеей учинить эту сцену на кладбище. Те двое, Букин и Иванников, ему в рот смотрели. Как будто он их загипнотизировал. Ну, а ему это было как бальзам в душу. Он — кукловод, они — куклы. Чего еще надо? Но мало этого. Он решил сделать из них особый сюжет. Ну и придумал этот… эксперимент.

— Почему же вы не отговорили парней? Знали же, чем кончится.

Он вяло пожал одним плечом:

— Знал-не знал, но подозрения были, чего уж там. Почему не отговорил? Да они бы меня и слушать не стали. Говорю же: он их так околдовал, что в это поверить трудно. Так вроде бы во всех делах — люди как люди, рассудительные, квалифицированные. Работали отлично каждый по своей специальности. А перед Валерой — как щенята в цирке перед дрессировщиком. Точно отключались мозги. Я говорю вам, уверяю вас: он умел это! Умел вот так дьявольски обольстить, очаровать. Понимаете?

— Прямо Мефистофель какой-то, — без усмешки сказал я. — Районного масштаба. Но ладно. Что там с первитином-то?

— Ну что… Наверное, можно было и попроще его достать. Но Ольховскому вновь мало стало. Не искал примитивных путей. Решил он учинить любовь между Иванниковым и Антипиной. И ведь правда: чувства у них возникли. Ну, а потом Сережа, конечно, вытянул из нее препарат.

Я помолчал. Этот Ольховский, похоже, в буквальном смысле отморозок. Какая-то часть мозга, ответственная за нормальные человеческие сочувствие и сострадание, у него атрофирована. Не работает. Ладно! Возьмем его, потолкуем по-своему.

— Ну что ж, — подытожил я. — Это еще не конец, но пора знакомиться с этим инкубом. Он здесь живет?

— Да. На первом этаже.

— Ну, идем в гости.

Барашков неотрывно смотрел на меня, и рот его съезжал в кривую усмешку.

— Что такое? — я строго свел брови.

— Так… так нет же его.

Я опешил. Мелькнула нелепая мысль: как нет⁈ Помер, что ли?

И сорвалось нечаянно:

— Как — нет?

Барашков вытаращил на меня глаза. И осторожно произнес:

— Так он же… А вы что, не в курсе?

— Я только сегодня из Москвы, — нахмурился я. Демонстрировать, что я не в курсе, не хотелось.

— Так он же в Москве и есть, — пробормотал Барашков. — В командировке.

Вот те нате. Сюрприз. Я обернулся к Трунову:

— Володя! Это что за номер? Какая командировка?

Судя по обалделому лицу Трунова, для него это была неприятная новость. И серьезный служебный прокол.

Стали разбираться.

Слово за слово, выяснилось, что за Ольховским, в нашем списке бывшем на вторых ролях, следили вполглаза-вполруки. И он ускользнул.

Причем вовсе не по умыслу. Просто поехал на конференцию. В ММИ, Московский механический институт (будущий МИФИ). Целая команда из десятой Базы поехала: доктор наук Барсуков и три кандидата. В том числе Ольховский. Разумеется, по соображениям секретности все они числились выступающими от другого учреждения.

— Все учли, — проворчал я, — кроме самого главного… Где и когда эта конференция проходит? Или закончилась уже?

Барашков пожал плечами:

— Завтра должна закончиться. Где? Да в Механическом. На улице Кирова. Возле метро «Кировская».

Я мысленно осунулся, представив себе срочный обратный перелет в Москву. Никуда от него не деться. Надо лететь.

— Ладно, — сказал я. — Значит так, Павел Михайлович. Пишете чистосердечное признание. И никаких отговорок. И даже никаких «либо-либо». Просто пишете, и все. Не здесь. Капитан Трунов, — сказал я официально, — оформите задержание. Дайте задержанному письменный прибор, бумагу, пусть излагает жизнеописание. Барашков! Золото найдете сами по схеме?

— Должен, — уныло пробурчал тот.

— Завтра этим займитесь. А, впрочем, стоп. Отставить. Без вас. Володя, придется вам по схеме найти тайник. Справитесь?

— Не сомневайтесь! — воскликнул капитан, горя желанием реабилитироваться за промах с Ольховским.

— Постарайтесь. А вы, Барашков, в признании особо подчеркните руководящую роль Дмитрия Тимофеевича в преступной группе. Ясно?

Он слабо кивнул.

— Не слышу ответа, — потребовал я.

— Ясно, — прошептал кандидат наук.

— Вот так. Я прочту. При недостаточно ясных, поверхностных, уклончивых показаниях придется переписывать. До тех пор, пока меня все не устроит. Так что постарайтесь изложить с первого раза. Трунов, проследите.

— Есть.

Рабочий день на объекте ненормированный. Несмотря на поздний час, усталый, измотанный полковник Быстров был на месте. И мое появление воспринял как должное: приказ министра Абакумова никто не отменял. Я по-прежнему нахожусь во временном генеральском статусе.

— Да, Владимир Павлович, прошу. Чаю?

— Не откажусь.

Поведал о задержании Барашкова и необходимости срочно отправиться в Москву. Не обошелся без упрека по поводу отправки Ольховского на конференцию.

Полковник слегка покраснел:

— Да, согласен. Конечно, это недосмотр. Я выясню…

— Надо разобраться, да. Впрочем, это второстепенно. Для меня главное сейчас — как можно скорее в Москве оказаться. Кстати, Барашкова-младшего забираю с собой. И чтобы в Москве встретили как положено.

— Организуем, — пообещал Быстров, берясь за телефонную трубку. — Думаю, утренний спецрейс из Челябинска должен быть. Главное, на него попасть.

— Надеюсь на это.

После долгих перезвонов-переговоров удалось застолбить два места на спецрейс Челябинск — Москва. С промежуточными посадками, естественно. Я мысленно произнес несколько нехороших слов, представив это путешествие, но что делать.

— Отправляться нужно максимум через час, — сказал я.

— Да, конечно, — поспешно подтвердил полковник. — Две машины снарядим для надежности.

— Разумно, — одобрил я.

Выехали все же через полтора часа. Барашков добросовестно исписал показаниями пять листов, я придирчиво все перечитал. Остался доволен: физик в самом деле так пролил свет на исполкомовского дядю, что того только бери за жабры — и в корзину. Правда, данное взятие надо было еще согласовать с высшим руководством, но это формальности. В них я не сомневался.

Показания официально зафиксировали, оформили протоколом, сопроводительной запиской, запаковали в пакет с печатями — все чин чином, по всем положенным процедурам.

Ехали на двух машинах — «опель-капитане» Быстрова и сопровождающем «Додже». Предусмотрительность совершенно оправданная, однако, оказавшаяся излишней. Обе машины проделали ночной путь от Базы до Челябинска без проблем. Прибыли практически к отлету. Перед рассветом. Полчаса подождали — и в воздух.