Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 48

Валентин был способный парень, но был у него странный минус. Он стремительно хмелел, и в этом виде становился неуправляем. О таких людях говорят: «ему и пробку нюхать нельзя». От одной рюмки он сразу делался кривой, после двух мог либо под стол свалиться, либо полезть в драку. Непредсказуемо.

И вот спустя дней десять скандал: Птицын в пьяном виде учинил безобразную сцену, ломился в квартиру, поднял тарарам чуть ли не на целый дом, дошло до милиции. Впоследствии выяснилось — на почве ревности. Долбился в дверь к любимой девушке, заподозренной им в измене. Деканат пытался замять историю, однако не вышло. Слишком уж далеко зашло, да и время слишком суровое, разгар войны. Студентов-физиков не призывали, уж очень они были нужны государству. И вот такие безответственность и разгильдяйство. Этого дебоширу не простили. Отчислили — и что с ним дальше сталось, Павел не узнал.

Я усмехнулся:

— И Ольховский сказал вам, что это он организовал?

К этому моменту Трунов и водитель уже были здесь. Слушали. Не встревали в разговор, понимая что здесь их номер шестнадцатый.

Барашков горько усмехнулся:

— Сказал, конечно. Тогда я не сразу поверил. А сейчас уверен.

Сейчас — это после всего того, что случилось тут, на Базе.

Но прежде были еще дяди Юрины тетрадки. Они ведь несколько лет провалялись у Павла без дела, и заглянул он в них случайно. А когда вчитался, увидел схему — оторопел. Глазам своим не мог поверить. А когда поверил, первым делом бросился к Ольховскому.

Тот, с его цепким экспериментальным умом, так и ухватился за это.

— Ты представляешь, какую историю мы сможем разыграть? По-настоящему, в жизни⁈ Какой тебе Шекспир, какой Достоевский! Все это вздор. Лягушатник. Детский сад. А мы включим ход событий, что конца не будет знать никто. И мы в том числе. Нет, ты понял?

Он пришел в настоящий восторг. Павел никогда не видел его таким. Это было неистовое, дьявольское вдохновение.

— Павлик! — диктовал он. — Да мы же сможем такое провернуть! — и смеялся странно, беззвучно. Он это умел — смеяться беззвучно. — Ты говоришь, дядя у тебя в Горисполкоме?

— Да. А что?

— А то! — и вновь заливался призрачным хохотом. — Если мы его правильно настроим, то мы такое развернем, ты себе даже не представляешь. Да мы весь мир сможем перевернуть. Знаешь, так один камушек столкнем, и пойдет, пойдет, пойдет… Лавина! Представляешь?

— Да он же псих, — сорвалось у Трунова. — Как только здесь очутился⁈ Как все эти комиссии пошел?.. Извините, — спохватился капитан, запоздало смекнув, что влез в тему без моего позволения.

Но я лишь усмехнулся:

— Зришь в корень, капитан. Но тут вопрос сложнее. Я бы даже сказал, интереснее. Есть люди, совершенно нормальные с точки зрения науки. Подвергай их любой психиатрической проверке: вердикт — здоров, и точка. А они на самом деле — чужие. Какие-то марсиане в человеческом обличье.

Я подумал об этом, с самого начала слушая Барашкова. И хочешь-не хочешь, а психологический портрет Ольховского рисовался вполне отчетливо.

Я совершенно был уверен, что все проверки, какие были, он прошел успешно. И тем не менее, он особого рода психопат. Абсолютно лишенный сочувствия, сопереживания. Больше того — я подозреваю, что среди ученых это не столь уж редкий случай. Своего рода жестокая плата за одаренность. А может, черт его знает, можно и наоборот взглянуть: эти нормальные человеческие качества в чем-то мешают исследователю. Без них научная карьера идет успешнее.

Тем не менее, все это может быть и в меру. А вот у Ольховского оно приобрело запредельный характер. Он действительно затеял играть в живых людей. И многие акценты уловил верно.

Дмитрий Тимофеевич Барашков в глубине души был хапуга. Все его ответственные должности, членство в партии — все это была покрышка н сути. Все это служило подспорьем в создании микро-мафии. Скромный сотрудник Мосгорисполкома не мечтал о яркой карьере, о высоких чинах, наградах, власти. Его устраивало то, что в советскую систему он въелся, как червяк в яблоко. И не в одиночку. Осторожно, с оглядкой, он устроил паразитическую микро-систему из таких же примерно типажей. Они закономерно находили друг друга, работала некая взаимная химия. Панкратов, Полежаев — все это одного поля ягоды. Они и сложились в осторожную преступную группу, постепенно разраставшуюся за счет «надежных людей». Например, родни. А на самых окраинах группы работали и малоценные, и даже одноразовые исполнители, вроде Аверина, его супруги, Сашки и тому подобных. В целом же система была построена в режиме самосохранения. Так, чтобы безболезненно отсекать хвосты. Чтобы случайный и даже целенаправленный арест кого-либо из малоценных замыкал путь к верхним.

И физик Ольховский самым точным образом угадал суть этих темных барыг, ненасытных стяжателей. На колчаковское золото они должны были клюнуть, как щуки на приманку.

Так и вышло.

Как нарочно — секретный объект утвердили именно в том месте, где находилось золото. Час ходьбы. Примерно. Ну разве не перст судьбы? И дядя, жадно вписавшийся в проект, включил связи. Обоих перспективных ученых, закончивших аспирантуру досрочно и с блеском защитившихся, направили на Базу-10.

— Я не думал… — плаксиво протянул Барашков, — что Валера здесь пойдет вразнос. А он пошел. Я с ним пытался поговорить, но от отмахивался. И все смеялся. Своим этим ужасным смехом, как нежить какая. Я слишком поздно понял, с кем связался.

Здесь, на Базе, Ольховскому почудилось, что он нашел самый благодатный материал для своей Большой игры. Реальный шанс стать неведомым демиургом. Затеять такую сшибку интересов, которая завлекала и запутывала бы в сети все больше и больше людей, порождая сеть неразрешимых конфликтов, загоняя попавшихся в нее на грань жизни и смерти. А самому наблюдать со стороны.

Ольховский, несомненно, обладал умением входить в доверие. Помимо прочих талантов имел и этот. К самым разным людям. Коллегам, строителям, поселенцам, осужденным. Со всеми ухитрялся найти общий язык.

— К нам бы не вошел, — усмехнулся я. — Раскусили бы.

— А к вам он и не лез, — подтвердил Барашков. — Разве что лейтенант Варфоломеев из ваших. Его Валера как-то заплел. Но тот и неустойчивый парень. Как уж он попал в ваши войска — непонятно.

— Это неважно, — сухо сказал я. — Дальше.

Конечно, я постарался слить данную тему. Как Варфоломеев попал во внутренние войска? Да вот так. При всей строгости отбора бывают прорехи. МВД и МГБ требуют большого притока кадров, естественно, что на сотню отборных зерен проскочит какой-нибудь сорняк. Но говорить об этом было ни к чему.

Дальше Барашков рассказал примерно то, чего я и ожидал.

Ольховский умело нашел подход к уголовнику Пистону. Запорошил тому мозги. Сказал, что знает, где клад. Но сам пойти не сможет. Параллельно с этим информация передавалась в Москву Барашкову-дяде. Он ее поручил Полежаеву, спецу по золоту. Разумно, в общем. А тот направил сюда экспедицию Тарана.

— Так почему же они схлестнулись там? На кладбище, — спросил я.

На лице физика выдавилось подобие улыбки.

— Так золота ведь там никакого нет. На кладбище-то!

Для меня это сюрпризом не стало. Не скажу, что я был уверен в этом. Но мысль такая копошилась.

— А где оно?

— Рядом. В деревне. То есть, не совсем. На околице. В лесу.

Прапорщик Решетников и еще двое прикопали ящик со шлихом, завернутым в тройной слой брезента, в самом неприметном месте, среди сосен. Но схему начертили так, что не спутаешь. От угла такого-то дома, в начале косогора, сросшаяся сосна… Словом, столько примет, что найти легко. Наверное, за столько-то лет ящик и брезент сгнили, но золоту ничего не сделается.

— Значит, эту историю с кладбищем он разыграл только ради любви к искусству?

Барашков воззрился на меня с некоторым интересом — наверное, не ожидал от чекиста таких слов.

— Можно и так сказать, — медленно промолвил он.

Ольховскому, верно, жить просто так было невмоготу. Он и дату рождения не то сам подделал, не то кто-то перепутал, а он нарочно не исправил, упиваясь, пусть маленькой, но игрой: обнаружат или нет?.. Похоже, до меня никто не обнаружил. Раз с этой несуразной датой он и сюда попал, на 817-й. А здесь развернулся в полный мах, играя в живых, из плоти и крови, марионеток.