Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 47

Из записей дяди студент понял, что единственным обладателем знаний о сокровище остался он сам. Остальных рассеяло по миру бесследно.

Трудно сказать, мечтал ли Юрий Степанович вернуться туда лично. Вообще, не очень понятно, какие у него были планы. Во всяком случае, он ничего никому не сказал, однако в тетрадках, утаенных от человечества, скрупулезно описал местонахождение и даже вычертил схему. Почему так поступил? — теперь уж никогда не узнать.

А юный физик вмиг смекнул с этой темой ринуться к дяде Мите. То есть к Дмитрию Тимофеевичу Барашкову.

Давний сотрудник Мосгорисполкома, тот поддерживал семью младшего брата. Племянника же, уже в школе проявившего очевидные способности к точным наукам, особенно лелеял. И когда «Павлик» принес ему тетрадки Решетникова, оборотистый чиновник мгновенно понял, какое чудо невзначай приплыло ему в руки.

— И все завертелось, — усмехнулся я. — Согласно классике. Но почему же, Павел Михайлович, завертелось так страшно? Смерть за смертью. Почему это золото стало каким-то Молохом? Оно ведь пожирает человеческие жизни! А? Как будто это чья-то злая воля, да не обычная, а извращенная. Сатанинская! Почему так?

Я заговорил жестко, но как образованный человек с образованным, зная, что это ударит по психике ученого сильнее всего.

Барашков смотрел на меня жалко и болезненно.

— Это не я, — наконец, сорвалось у него. — Честное слово, это не я. Это он.

— Кто он? — слегка повысил я голос. — Индийский слон?

Совсем не собирался острить. Само собой как-то случилось. Слова взяли и слепились в рифму.

Впрочем, Барашков этого не заметил. Он смотрел на меня обреченно и умоляюще — взглядом приговоренного, ожидающего амнистии.

Объявлять которую я не собирался.

— Кто, я спрашиваю? — голос звучал спокойно, но грозно.

Барашков смотрел на меня все так же загипнотизированно. Наконец, выдавил из себя:

— Ну… Валера. То есть Валерий. Ольховский.

Так! Вот тут я ощутил, что попал на верный след. Еще не имея никаких фактов.

— Так, — повторил вслух. — А вот с этого момента подробнее. Вы же с ним однокурсники?

— Да… — тоскливо проблеял кандидат.

— Излагайте.

Рассказ Барашкова занял чуть ли не час, но я о том не пожалел. Для меня все стало на места. Ну, почти все.

Итак, Павел Барашков и Валерий Ольховский познакомились на первом курсе университета. Оба москвичи, хоть и жили в разных краях. Барашков — в Лефортово, Ольховский — в Хамовниках. С первого же дня он резко выделился среди однокурсников броской внешностью, элегантностью, изысканными манерами. Девушки сразу же начали на него залипать. На физфаке, правда, их почти не было, с других факультетов: исторического, географического. На одной из самых первых студенческих вечеринок одна такая особа польстила:

— Вы бы, Валерий, уместнее смотрелись в Пажеском корпусе, чем здесь. Ну, за неимением такового — в театральном. Или ВГИКе.

— Так чего же вы хотите, — ответил физик-пижон спокойно и даже как бы лениво, — род Ольховских как-никак шляхетский. И не последний был в королевстве Галиции и Лодомерии. Из герба Леварт.

Это словно катком всем по мозгам проехало. Иные и слов таких сроду не слыхали. А Ольховский немедля распространился о том, что герб Леварт, к которому принадлежит ряд шляхетских семейств — белый лев на алом поле, увенчанном золотой короной.

Так и пошло. Валерий изящно, в меру, но рисовался перед соучениками. При всех усилиях советской идеологии, в интеллигентских кругах имел место неистребимый пиетет перед царскими временами, аристократией, офицерами. «Из бывших,» — с почтением говорили про выходцев из привилегированных сословий: дворянства, духовенства, купечества. Названия: Петербург, Гельсингфорс, кавалергард — звучали в ушах советской молодежи, как звон хрустального бокала с шампанским. Камергеры, корнеты, юнкера, хруст французской булки — все это обладало утонченным очарованием в глазах юношей и девушек, родившихся после революции и не заставших «раньшего времени».

— Так врал, наверное, про гербы-то и роды? — сказал я.

— Да разумеется, — устало ответил Барашков. — Я же не поленился, в библиотеке истфака разыскал литературу про герб Левартов. Никаких Ольховских там в помине нет. Вот белый зверь на красном фоне есть. Что правда, то правда. Но не лев, а леопард. Так и сказано: белый леопард. А Валера-то, скорей всего, слыхал звон, да не знает, где он…

Но это случилось потом. А тогда, на ранних курсах — это было еще до войны — Ольховский кичился перед соучениками, трындел про шляхту заможную и фольварочную, а белым львом на алом поле прямо просверлил мозги ближайшим друзьям.

В их число попал и Павел Барашков. Приходится признать, что в Валерии был некий особый магнетизм. Не только для девушек — это особая тема. Но в целом общаться с ним было интересно, к нему тянуло. Не только в изысканных повадках дело. Он на самом деле был эрудирован, много читал, много знал, мог с легкостью подхватить любой разговор.

— В общем-то, физику это ни к чему, — пожал плечами Барашков. — Может, даже и вредит. Но у Валеры такой апломб был… в общем, ему это шло. Кому другому — как корове седло. А ему — как чистопородному скакуну. Понимаете, о чем я?

— Конечно, — я повернулся к спутнику: — Скажи ребятам, чтобы сюда поднимались. Чувствую, беседа будет долгая, они там закоченеют. Ну, продолжайте, продолжайте, — сказал я кандидату как можно дружелюбнее.

Ему, и верно, надо было выговориться. Чем дальше, тем охотнее он раскрывался передо мной. Мне, понятно, того и надо было. Приходилось слушать.

— Теоретик-то из него так себе, — поведал Барашков. — То есть не совсем. Плохих-то у нас просто не было. Если кто случайно попал, тот на младших курсах отсеялся. Средний, скажем, так. Зато экспериментатор — отличный. Может, лучший на курсе.

Да, Валерий Ольховский проявил отличные навыки физика-экспериментатора. Находчивость, изобретательность, остроумие — это как раз про него. И руки откуда надо росли. С техникой на «ты». По теоретическим предметам было хуже, но в целом учился неплохо. Однако Павла тянуло к нему не это.

Они постепенно сближались. Можно сказать, сдружились. И в этой дружбе очевидно, верховодил самозваный шляхтич. Приятели много философствовали, говорили о смысле жизни — к учебе, науке это не имело отношения, но ведь живые люди-человеки, не наукой единой живы. Женщины, карьера, искусство, спорт — и это было, и азартные игры были. Валерий, кстати, превосходно играл в карты вообще и в преферанс в частности, даже кем-то вроде полупрофессионального «каталы» был: поигрывал, и выигрывал, и зарабатывал. Сшибал себе копейку на жизнь. Хотя глубоко в этот мир не лез.

— Вздор, Павлик, — снисходительно говорил он. — Эмоции мелкие. Недостойные настоящей личности. Играть надо не в карты. Играть надо в людей. Вот это большая игра, я понимаю!

— Политикой заниматься? — слегка пугался Барашков.

По дружбе они могли уже разговаривать довольно откровенно, хотя и строго в рамках советской лояльности.

— Вообще, мысль интересная, — туманно отвечал Ольховский. — Но я пока о другом.

И заводил разговор о психологии, о «скрытом управлении» — как влиять на разных людей, при этом самому оставаясь в стороне.

— В этом нет ничего волшебного, — ронял он свысока. — Люди вообще очень несложно устроены. Можно сказать, примитивно. Сложные натуры придуманы писателями. Для напряжения сюжета. Особенно Достоевский. Читал?

Павел Достоевского не читал. В школе его не изучали, а вообще к художественной литературе он был равнодушен.

— А вот это зря, — вынес вердикт Валерий. — Романы Достоевского — все равно, что учебник психологии. После них обычные люди как куклы в твоих руках. Марионетки. Не веришь? Хорошо, докажу. Ты говоришь, с Птицыным зацепился? Так погоди недели две.

В самом деле, Павел крепко поссорился с однокурсником Валентином Птицыным. Начали со спора о тепловыделении при какой-то химической реакции, раздражились, быстро перешли на личности. Зазвучали слова: «недоумок», «толоконный лоб» и даже почему-то «сундук с клопами». Этот сундук особенно уязвил Барашкова. Птицына после этого он видеть не мог.