Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 46

Впрочем, для начала надо взять и его.

Жил физик в так называемом «Доме ученых» — длиннющем двухэтажном здании полубарачного типа. Общежитие для молодых-холостых. Разумеется, не для рядовых рабочих. Интеллектуальная элита Базы. Какой-никакой комфорт. Кто в отдельной комнате (это бы сегодня назвали «бизнес-класс»), кто-то пока в «эконом-классе»: комнате на двоих-троих.

Я повернулся к стойко мерзнувшему рядом Трунову:

— Он с кем в комнате живет?

— Н-не из списка нашего, — капитан слегка стукнул зубами. — Один тоже физик, другой химик. Нет-нет, никаким боком.

Может, и так. Но кто-то должен быть, кто каким-то боком.

Разберемся.

— Мой человек сейчас в здании, — самодовольно сказал Трунов. — Под видом проверяющего. Электрика. Смотрит, не ввернул ли кто «жулика».

В те времена иные хитроумные граждане в патрон под обычную лампочку вворачивали самодельные переходники, к которым можно было подключать разные электроприборы, так как розетки, особенно в общежитиях, зачастую не ставили по соображениям техники безопасности. Электричество подавалось в комнаты только для освещения. А эти самопальные девайсы — в просторечии «жулики» — позволяли использовать электрочайники, плитки, опять же рукодельные электронагреватели из двух бритвенных лезвий… ну и всякое другое.

Вот сейчас подчиненный Трунова под видом электрика шастал по зданию. Надеюсь, он парень смекалистый, не провалит задание…

Пока я так размышлял, почти совсем стемнело — парадное крыльцо «Дома ученых» было освещено сильной лампой с металлическим рефлектором, казавшейся особенно яркой во тьме. На это крыльцо вполне спокойно вышла Федорова, сошла по ступенькам, неспешно направилась к себе.

— Молодец, — похвалил ее капитан. — Держится уверенно.

Чуть позже вышел крепкий невысокий парень, двинулся к нам. Машина наша была поставлена так укромно, что ни из одной точки дома ее видно не было. А мы наблюдали практически все.

«Электрик» подошел к нам.

— Ну? — потребовал Трунов. — Докладывай.

— Да ничего такого, — виновато ответил тот. — Слышно плохо. Да и по коридору народ шастает. Я вид сделал, будто счетчик проверяю, а сам вслушивался. Ну, женский голос неразборчиво, потом мужской: «Как? Еще раз, подробнее!» Она ему: «Тише!» И тут компания по коридору — шум, хохот, больше не разобрал.

— Но и это кое-что, — сказал я. — Как он отвечал? В волнении?

— Да. Прямо слыхать по голосу. Разволновался.

— Ха, — довольно произнес Трунов. — Знает кошка, чье мясо съела.

Я напряженно размышлял. Что сейчас предпримет Барашков? Да черт его знает. Может, ничего не предпримет. Но то, что мы попали в цель — это точно. Ну и нечего тянуть.

— Пошли, — решительно сказал я «наружнику». — Покажешь. Вы тут будьте, — велел я остальным. — Я сам.

«Дом ученых» жил бурной веселой жизнью. Чувствовалось, что молодые люди, умеющие работать головой, умеют и отдыхать. Задорно, с огоньком и культурно. Из-за дверей доносились голоса, смех, музыка, в том числе умелый гитарный перебор. Кто-то наигрывал танго. Очень прилично.

— Второй этаж, — вполголоса сказал провожатый.

Мы подошли к лестнице. Навстречу ссыпалась счастливая, в меру хмельная компания — четверо парней. На нас не обратили ни малейшего внимания. Передний обернулся, смеясь, воскликнул:

— Вот подождите, отхватим Нобеля по физике, как деньги делить будем?

— Половину пропьем, остальное по-честному! — подхватил другой.

И гуляки с хохотом двинули гурьбой по первому этажу.

— Весело живут, — с легкой завистью заметил мой спутник. — Платят им от пуза.

— От души, — наставительно поправил я.

Молодой коллега хмыкнул со сложной интонацией, но спорить не стал.

Коридор второго этажа был освещен многими, но слабенькими лампочками, отчего получалось как-то пятнисто: свет, тень, полутень. И здесь было заметно тише, хотя голоса и смех звучали из-за разных дверей.

— Вон там, — приглушенно молвил парень. — Дверь слева за электрическим счетчиком. Видите?

— Вижу.

И не успели мы подойти к ней, как она распахнулась. В коридор стремительно выскочил щупловатый молодой человек, одетый по-домашнему, в каком-то затрапезном джемпере, взлохмаченный — вообще, похожий на художника Модильяни со знаменитого фотопортрета.

Увидев нас, он оторопел. Глаза округлились, рот приоткрылся.

— Куда? — негромко сказал я. — За дополнительным пайком?

И легонько толкнул в грудь, сразу ощутив его тщедушность и слабосильность.

От толчка начинающий ученый отлетел обратно в дверной проем. А я, шагнув вперед, втолкнул его обратно в комнату. «Электрик» молча следовал за мной.

— Дверь закрой, — велел я ему. Он захлопнул ее за собой.

— Барашков Павел Михайлович? — бесстрастно вопросил я. — Ваши документы.

Физик настолько очумел, что послушно сунулся в увенчанный трюмо комод, стоявший у стены. Из верхнего ящика достал паспорт.

— Сядьте, — властно велел я. Он тут же сел.

Я внимательно просмотрел паспорт. Все правильно. Я небрежно бросил документ на стол.

— Где соседи ваши?

— Ушли, — вмиг ответил он. — В гости.

— Куда?

— Не знаю, право, — поспешил сказать он. — Я не интересовался. У них своя жизнь.

— А у вас своя, стало быть, — я тоже присел. — Ну и как же вы дошли до нее, до жизни такой?

Барашков сделал попытку приосаниться:

— Простите, не понимаю?

— Понимаете. Кто я такой, надеюсь, тоже понимаете. Мне не надо представляться?

— Надо, — физик постарался обрести вид еще большего достоинства. Получилось так себе. Смесь наглости и испуга.

Но я возражать не стал. Усмехнулся:

— Ну что ж. Пожалуйста, — и предъявил удостоверение. Барашков вчитался. Лицо нервно дернулось.

А я лишний раз убедился — не тянет он на корень событий. Ну да ладно. Посмотрим.

— И чего же вы хотите? — спросил он, переводя тревожный взгляд то на меня, то на молодого чекиста, стоявшего чуть позади.

— Только правду, — сказал я. — Больше ничего. О ваших двух дядях. Решетников Юрий Степанович и Барашков Дмитрий Тимофеевич. И про вас, как связующее звено между ними. Как сложилась преступная группа. В подробностях. Слушаю.

Говоря это, я с удовлетворением видел, как, несмотря на тусклый свет лампочки под бордовым абажуром, бледнеет лицо кандидата наук. Мечутся глаза. Видел, что ученый понимает: попал в ловушку. Чекисты, похоже, знают все.

— И поскорее, Павел Михайлович, — напомнил я. — Спешить не будем, но и тянуть нам незачем. Давайте начнем с Решетникова. Как вы узнали от него о местном золоте?

— Я… не узнавал, — растерянно пробормотал Барашков.

— Павел Михайлович, — холодно заметил я, — не заставляйте меня сердиться. Я же сказал: правду!

Я включил такой тон, что Барашков содрогнулся.

— Нет! — зачастил он. — Нет, вы меня не так поняли. Я от него лично не узнавал. Он же погиб… то есть, пропал без вести. Вы это знаете, наверное?

— Знаю, — кивнул я. — Продолжайте.

Юрий Степанович Решетников, брат матери студента физфака МГУ Барашкова пропал без вести в ноябре сорок первого. В отличие от отцовской родни, с материнской Павел был знаком мало. Дядя Юра был человек тихий, скрытный — собственно, о нем племянник почти ничего не знал. Жил на Таганке холостяком в маленькой комнатке. Осталось от него никчемное барахло: диван, стол, стулья. Всему этому прямой ход на помойку. И бумаги. Тетрадки, записи. Будь на месте студента-физика кто другой, тоже бы отправил бумажный хлам в ближайший мусорный ящик, но Павел Барашков уже был тренирован системой научного поиска. Заинтересовался. Без практической цели. Просто профессиональный взгляд ученого видит интерес там, где не увидит другой.

Павел прочел. И поразился.

Недолгое время будучи офицером армии Колчака, дядя случайно стал обладателем тайны золотого клада. Шлих, действительно добытый кем-то из местных старателей, попал в руки временных властей. А в спешке перед неизбежным победным наступлением армий Фрунзе и Тухачевского местное начальство почему-то решило спрятать золото. Скорее всего, утаив его от вышестоящего руководства. Ну, а получилось так, что утаило от самого себя и от всего белого света. Клад остался тайной.