Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 45

— Простите… простите…

Я почуял, что попал в цель. Пора включать «доброго следователя».

— Ну что вы, Тамара Васильевна, — мягко сказал я. — Успокойтесь. Платочек есть?

— Е… есть.

— Выпейте воды. Вот, — я плеснул из графина в стакан. — Приведите в порядок ваши прекрасные глаза, — тут я позволил себе улыбнуться. — И поговорим.

Тамара кое-как отхлебнула из стакана в дрожащей руке. Тоже постаралась улыбнуться. Немного успокоилась. Вытерла слезы белейшим носовым платочком. Она вообще была идеально-стерильна: пальцы, ногти — без всяких украшений и маникюра, но чистейшие, чище не бывает. Настоящий медик.

По сумме впечатлений я ощутил явную симпатию к молодой докторше. Видно, что она порядочная, интеллигентная, ответственная. Что ее связало с Барашковым? Это мне и предстояло выяснить. Я угадывал, что напал на верный путь. Иду к разгадке.

— Простите… — повторила Федорова. — Это так неожиданно…

Слово за слово, мне удалось вызвать ее на откровенный разговор.

— Павел, — трепетно сказала она, — очень тонкий, очень ранимый человек. Во мне он видит собеседника, с которым можно поделиться. Но я догадываюсь, что делится он не всем. Его что-то гнетет. Что-то у него на душе. Понимаете?

— Я так понимаю, что вы у него громоотвод?

Она поморщилась:

— Ну, зачем вы так… Разумеется, ему надо выговориться. В сущности, он ведь так одинок здесь.

Ну — подумал я — вот она, интеллигентская трагедия во весь рост. Одиночество. Печаль. Страдания на ровном месте. И бабу нашел не для того, зачем мужику баба, а чтобы ей мозги нытьем запорошить.

Однако мне нужно был копаться в этом, выяснять. Федоровой, судя по всему, самой хотелось выговориться, физик порядком загрузил ее своим внутренним миром. Нашел бесплатную добрую душу. И Тамара от всего сердца распространилась о «высоких отношениях».

Чем дольше я ее слушал, тем отчетливее рисовался передо мной облик Барашкова. Малоприятный для меня. Это мягко говоря. То есть, вовсе неприятный. Морально слабый и болезненно самолюбивый. Все это вместе. Истероид. Взрывоопасная смесь. Федоровой не хотелось в том признаваться, но мне показалось, что при всем ее сочувствии к тонкой душевной организации Барашкова, ученый своими нервными выходками успел достать медика до тапочек.

Он ничего не говорил прямо, но беспрерывно намекал на загадочные обстоятельства своей жизни. Что он одинок. Связан с таинственными силами. Что ему в данном положении нужна родственная душа…

— То есть вы? — уточнил я.

— Видимо, так, — вздохнула она.

Я почувствовал, что надо бы переключиться в регистр «злого следователя».

— Темные силы, значит, нас злобно гнетут… — с сумрачным сарказмом произнес я, отчего терапевт заметно оробела. — Послушайте, Тамара Васильевна. Вы взрослый человек. Образованный. Умеющий думать. Вы знаете, что находитесь на сверхсекретном объекте. Вам партия и правительство доверили работать на особо ответственном месте. У вас зарплата в три раза выше, чем у рядового врача!

Мой голос превратился в поток металла. И не ослабел:

— Почему вы не обратились в компетентные инстанции? Откуда такая безответственность?

Пугающая бледность лишила лицо Тамары румянца. В глазах заметался страх.

— Простите… я не думала! Это же личное… Я ведь думала, это личные переживания, они не имеют отношения…

— Бросьте, Тамара Федоровна, — продолжал железно давить я. — Детские разговоры какие-то. Какое личное? Антипина покончила с собой! Молодая женщина, ей бы жить да жить, а она лишилась жизни. Это что, личное? Вы знаете, что она была беременна?

Тут перенервничавшая доктор вновь залилась горькими слезами, опять я вынужден был ее отпаивать, сбавлять тон, хотя в целом держался укоризненно, заставляя чувствовать вину.

Выяснилось следующее.

Весть о самоубийстве медсестры, естественно, разнеслась по сарафанному радио. Барашков прибежал к Федоровой сам не свой, губы тряслись. Выслушав, долго молчал, невидяще глядя перед собой. Потом проронил как бы в пустоту:

— Это ужасно… Как странно и страшно жизнь играет с людьми! Как это непредсказуемо!

— Так и сказал? — с подозрением переспросил я у Тамары.

— Именно так. Цитирую.

— И все?

— По существу, да. После разговор пошел несущественный.

— И вам не показалось это достойным внимания? С чем надо бы пойти к известным лицам?

— Да понимаете… — плаксиво замямлила она, — вроде бы и шевельнулась такая мысль.

— Шевельнулась, значит. Так. А что же не дошевелилась до нужной стадии?

— Ну, как сказать… Думаю, приду я с такими пустяками к занятым людям. Что они скажут? Скажут: девушка, мы серьезным делом заняты, а вы тащитесь со всякой ерундой.

Федорова оживилась. Нашла линию защиты. Я, дескать, и рада была бы прийти, да постеснялась занимать время органов чепухой. Замечательный логический ход.

Смотрел я на нее, слушал — и думал. Будь на моем месте твердокаменный чекист той эпохи, он бы, конечно, взял эту деву в оборот. Поехала бы она в тайгу или тундру лет на пять, если не больше. Стала бы лагерной лепилой. Врачи все же везде в цене.

Но я как-никак был обкатан двадцать первым веком, смотрел на жизнь куда мягче. Жалко мне стало врачиху. На самом деле — после войны один мужик на десять баб, причем образованным еще хуже. С простыми мужиками им поговорить-то не о чем, а молодой интеллигент, он и вовсе на вес золота. На таком безрыбье, понятно, даже чудаковатый Барашков рыбой покажется.

— Ладно, — суховато произнес я. — Вы не пошли в органы, зато органы пришли к вам. Давайте исправлять ошибки.

— Давайте, — шмыгнула носом она.

Я разыскал Лямзина, который копался в архиве отдела кадров, перебирал там какие-то бумаги. Сказал, чтобы срочно вызвал Трунова. Сам вернулся в кабинет.

И сказал Федоровой, что она должна помочь нам. Разыскать Павла и передать, что ее вызывали в отдел кадров, а там с ней беседовал сотрудник МГБ из Москвы. Спрашивал насчет него, Барашкова. О чем? Да особо ни о чем. Мол, вы знакомы, общаетесь? Какие у вас впечатления от него?

— Вы должны ответить, — втолковывал я, — что держались с достоинством. Дали самые наилучшие характеристики. Подтвердили его репутацию как талантливого ученого и сознательного, ответственного гражданина. Ясно?

Медик слегка скисла, однако согласно кивала. Поняла, видно, что дело нешуточное. Что заехала в такую ситуацию, из которой надо бы аккуратно выползти без потерь. И женским чутьем уловила, что я хочу ей в этом помочь.

Ну что ж. Это неплохо.

Раздался стук в дверь. Это пришли Трунов и Лямзин. Капитан радостно улыбнулся:

— С приездом, товарищ майор! Как Москва?

— В норме. Присядьте, товарищи. Хочу ввести вас в курс дела.

Ввел. Кадровика тоже. Не хотелось мне его обижать, секретить от него. Мужик — кремень. Выслушал меня серьезно. Я же внушал Трунову:

— Володя. Надо организовать наблюдение так, чтобы каждый его шаг был под контролем. Каждая секунда. Это ясно?

— Яснее некуда, товарищ майор. Сделаем. Даже не сомневайтесь.

— Тогда приступим. Немедля. Тамара Васильевна, вам задача ясна?

— Д-да.

— Держаться естественно. Как всегда. Ну, немножко взволнованно: все-таки вас вызывали. Но в меру. Приступаем.

Трунов поднял своих. Организовал наблюдение. Тамара пошла к Барашкову под пристальным присмотром.

Я его до сих пор не видел. То есть, может, и встречал на территории, да не знал, кто это. И теперь, сидя под тентом «Доджа», поеживаясь от основательного вечернего холодка, я с любопытством ожидал появления на авансцене главного героя.

Впрочем, главного ли?

Интуиция, чутье — незаменимы. Вот сейчас я сидел в сумерках, где-то в глубине души мечтая о стопарике коньяка для сугреву, и понимая, что это нереально — а основной фон мысли был таков, что не добрался я до конца истории. Да и чисто логически — уж очень психологический портрет, нарисованный Федоровой, не был похож на человека, который смог бы замутить такое дело, заставившее напрячься МГБ до самых высот. Не тот размах. Мелковат.