Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 44

— Жаль, — задумчиво сказал я. — Полагаю, он нам многое бы рассказал.

Мысль все настойчиво крутилась и крутилась, но никак не зацеплялась за что-нибудь дельное. И тут вдруг Рыжов обмолвился:

— Присмотрелся я за эти дни к старшине. Этому местному. Как его?..

— Лапин.

— Да, точно. Папаша у него еще этот… старатель. Золотоискатель.

— Местного значения.

Рыжов хохотнул:

— Это да. Так я что хочу сказать? Толковый мужик. Есть мысль двинуть его в офицеры. Как считаете?

— Вполне, — задумчиво одобрил я.

— Правда, беспартийный, — покривился полковник, — ну да это дело поправимое. И генералом вряд ли станет. А капитаном — почему бы нет. Оклад приличный. Пенсия опять же. Это тебе не золото копать: то ли найдешь, то ли всю жизнь в дерьме. Это уже положение!

Он еще говорил что-то, но я не слышал. Вспышка мысли озарила меня.

Все-не все, но многое сложилось в картину.

Золото! Золото! — мысленно ликовал я. Ах ты черт, как же мы сразу-то не догадались…

Это вовсе не золото староверов, как прежде мы думали. Это золото режима Колчака. Не все, конечно. Так, чья-то заначка массой в два-три кило. Но для одного… да что там для одного! Если даже на пятерых поделить — каждому на две жизни хватит.

Так и сложилась примерная схема.

Прапорщику Решетникову в сумбуре отступления вдруг попадает в руки огромная драгоценность. Скорее всего, не ему одному, но это детали. Он (они?) прячет золото на старом лесном кладбище и драпает вместе с бегущим в суматохе колчаковским воинством. Надеясь в глубине души когда-нибудь вернуться за сокровищем. Но это оказывается делом сложным. Более того — несбыточным. Чем дольше живет благопристойной жизнью советского служащего Решетников, тем отчетливее он понимает это. Наконец, решается рассказать племяннику. Возможно, кому-то из коллег по жилкомхозу. Тому же Панкратову. Или как-то иначе они узнали. Может, из его бумаг… Впрочем, и это детали. Их можно прояснить.

— Анатолий Михайлович, — сказал я, — вы сейчас за Барашковым наблюдаете?

— А как же, — приосанился Рыжов. — Глаз не спускаем. Негласно, конечно. Каждый шаг под контролем.

— И как ведет себя?

— Да знаете, никак. То есть совершенно спокойно. По работе к нему претензий нет, выкладывается полностью. В свободное время… Тут волейбольная площадка есть, иной раз зайдет, поиграет. В клуб этот, — здесь в голосе полковника зазвучали неприязненные ноты, — заходит изредка. Вообще, дружеских отношений с кем-то у него нет. Так, ровные со всеми, но без дружбы.

— А более, чем дружеские?

Рыжов ухмыльнулся:

— Вы имеете в виду — с женщинами?

— Конечно.

Вот тут полковник по-настоящему призадумался. Хмыкнул даже:

— Хм! Сложный вопрос.

— Что же тут сложного?

— Да с одной стороны… Вроде бы не заметно в этом плане ничего. А с другой…

Выяснилось, что с другой стороны странные отношения соединяют Барашкова с молодой докторшей из больницы. Терапевтом. Их нельзя было назвать близкими в расхожем смысле. Похоже на то, что в эти самые отношения наблюдаемые интеллигенты не вступали. Даже в гости друг к другу не ходили, не то, чтобы ночевать один у другого. Однако, что-то их, безусловно, связывало.

— Два случая, — доложил Рыжов. — Один раз она приперлась в клуб ихний. Хотя вроде бы туда не ходит. Она вообще такая замкнутая. Как специалист — претензий нет. Грамотная, толковая. Но близко к себе никого не подпускает. Ни мужчин, ни женщин. Аккуратно прощупали коллег. Говорят — вежливая, воспитанная, очень такая… Не придерешься. Но ни с кем близко не общается. Говорят: мы про нее вообще ничего не знаем.

Ага… — подумал я. Уже интересно. Человек-функция. Видна с одной только стороны. Рабочей. Все остальное — запертая дверь. И что за ней, неведомо.

— Так что там с клубом? — напомнил я. — Пришла она, и что дальше?

— Ну да. Всего один раз это и было. Пришла, позвала Барашкова. Тот вышел. Пошептались неизвестно о чем. Он обратно, она ушла.

— И все?

— Все.

— Так. А второй случай?

— А это наоборот. Он к ней пришел. В больницу. У нее дежурство, приемные часы. То же самое, но как в зеркале. Пошушукались о чем-то, он ушел. И там, и там в пределах десяти минут. Не больше.

Еще интереснее — подумал я. Что-что, а негласное наблюдение на Базе поставлено безукоризненно. Ну что ж, надо действовать.

— Как ее зовут? Терапевта.

— Тамара. Федорова. Э-э… Тамара Васильевна.

— Краткая характеристика? Возраст, внешность, поведение, характер.

— Ну, поведение, характер — в основном сказал. Спокойная, вежливая, замкнутая. Это все. Возраст? Молодая. Восемнадцатого года. Двадцать восемь лет. Внешность? Симпатичная. Не то, чтобы красотка писаная, но такая… Как бы это сказать…

— Притягательная.

— Вот-вот. Точно.

Я кивнул, думая. Похоже, надо эту притягательную особу брать в оборот. Как? Посмотрим по ходу. Тут такое, что главное ввязаться в бой, а все прочее само выстроится.

— Так, — решительно сказал я. — Где она сейчас? На работе?

— Должна быть.

— Срочно в отдел кадров. Под каким-то предлогом. Все равно каким.

— Понял.

Полковник схватился за телефон:

— Петр Пантелеймонович? Зайди ко мне.

Лямзин предстал через минуту. Я объяснил тему, он кратко кивнул:

— Сделаем. Анатолий Михалыч, я от тебя позвоню?

— Звони, — Рыжов придвинул аппарат. Лямзин набрал больницу:

— Регистратура? Лямзин говорит, отдел кадров. Доктор Федорова на месте? Позовите. Что значит — когда? Сейчас и зовите. Я с вами в бирюльки тут играю, что ли⁈

На том конце провода, видно, побежали звать. Петр Пантелеймонович неодобрительно покачал головой:

— Ну, работнички… Пока не втолкуешь, не дойдет.

Минут через пять Федорова подошла.

— Тамара Васильевна? — ровным суховатым тоном сказал Лямзин. — Отдел кадров.

Выяснилось, что она заканчивает прием через полчаса. Так же корректно он попросил сразу же подойти. Даже время уточнил.

— Ряд вопросов по вашим документам. Жду.

— Отлично, Петр Пантелеймонович, — искренне сказал я. — Вы просто мастер.

— Опыт, товарищ майор, — поскромничал кадровик. — Это опыт.

Через сорок минут я был в кабинете Лямзина. Личное дело врача Федоровой лежало передо мной на столе.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — позволил кадровик.

Вошла молодая женщина. В скромном приличном наряде, с сумочкой. Тогда такие называли: ридикюль.

Правду сказал Рыжов: притягательная. Фигуристая, складная, пышные темно-каштановые волосы. Чудесные карие глаза.

Взгляд вопросительно задержался на мне.

— Проходите, присаживайтесь, — пригласил Лямзин. — Вот товарищ с вами поговорит. А я пока пройдусь по делам.

Я ощутил, как Федорова занервничала. Точно нервные токи потекли от нее.

— Садитесь, — бесстрастно произнес я. — Позвольте представиться.

Развернул удостоверение, показал. Нервные токи усилились. Прямо-таки запульсировали.

— Вы что, нервничаете, Тамара Васильевна? — столь же невозмутимо молвил я. — Почему?

— Я? Нет, что вы. Помилуйте… — руки стиснули ридикюль.

— Нервничаете. Я вижу. Это зря. У меня к вам несколько вопросов. Первый: вы медсестру Антипову знали? Которая покончила с собой.

Ужас плеснулся в прекрасных глазах чайного цвета.

— Ксению? Разумеется, знала, но как? Касательно. Вместе мы с ней не работали, как врач с медсестрой.

— Что можете сказать о ней и обстоятельствах самоубийства?

Руки судорожно вцепились в сумочку.

— Практически ничего. Для меня… Для нас всех это шок.

Теперь и губы плотно сжались. В нитку.

— Ясно, — голос мой по-прежнему ничего не выражал. — А теперь расскажите, какие отношения вас связывают с кандидатом наук Барашковым.

Федорова молчала, глядя на меня. Задрожали уголки губ. А потом вдруг из глаз хлынули слезы.

Слезы как будто сами лились двумя прозрачными ручейками по округлым розовым щечкам, капая на белоснежный воротник. Руки совсем скомкали ридикюль. И сказать она ничего не могла толком, лепетала невнятно: