Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 43

Все это промелькнуло в мне в долю секунды. Я обратился к женщине:

— Что скажете? Как ваш, извините за выражение, пациент?

— Нуждается в госпитализации. Но угрозы для жизни нет, — не подняв головы, ответила она.

Тот слегка постанывал, полузакрыв глаза.

— Я ему стану угрозой для жизни, — пообещал я. — Ты, понос поросячий. Слышишь меня?

— Ну… — проурчал тот.

— Не «ну», а «да». Если жить хочешь, отвечай правду. А неправду я угадаю сразу. Сразу же и попрощаемся.

Я характерно щелкнул курком.

— Товарищ чекист, — сдержанно промолвила медик. — Я должна заметить, что ваши методы…

— Товарищ доктор, — в тон прервал я, — должен заметить, что каждый пусть занимается своим делом. Я клятвой Гиппократа не связан. А присягой — да. Поэтому работайте молча. А с тобой, погань, продолжаем. Вопрос — ответ.

Методы мои самые действенные. Конечно, я размазал этого урода, все он выложил на блюдечке с голубой каемочкой. Другое дело — к сожалению, ничего нового. И никаких тропинок ни к кому. Этот тип из приблатненных, по кличке Бойкот очень хотел стать настоящим блатным, и на пути к данной карьере наткнулся на Полежаева. Тот сумел замотивировать начинающего «бродягу», по сути подсадил на легкие деньги, сделав его референтом-телохранителем без умственных функций. Никаких связей ювелира Бойкот не знал, и это похоже на правду. Точнее, знать не хотел. Прямо не сказал, но я без труда разгадал, что скупщика он рассматривал как этап на пути уголовной карьеры. Тем не менее, обязанности исполнял четко, так как платил Полежаев хорошо. И в известных пределах гопнику доверял.

Это все, что я смог доложить Локтеву. Полковник выслушал меня сумрачно-сосредоточенно.

— Ну, давай будем ориентироваться на местности, — сказал он. — Барашков-старший сейчас замкнется, и от всего откажется. Я не я, и лошадь не моя. И нам действительно его ухватить не за что. А поспешим, и ниточки от него наверх оборвутся. А эти ниточки есть, я уверен, хотя и бездоказательно… Такова ситуация на сегодня. Наши действия?

— Не будем забывать, что старший Барашков может дать знать младшему. Туда, на 817 завод, — сказал я. — Нужно срочно звонить Рыжову. У него там капитан Трунов тянет это дело, необходимы свежие сведения.

— И строгий контроль, — добавил Локтев, уже берясь за телефонную трубку. — Есть резон. Звоним.

Дозвон до завода занял минут двадцать. Прямого провода еще не было, полковник вызывал разные передаточные звенья, чьи названия были почему-то астрономические: Марс, Фобос, Уран, Плутон.

— Плутон? — орал полковник в трубку. — Ну, мать, слышно так, как будто вы и в самом деле на Плутоне! Слышите меня? Что? Не разберу! У,… — тут последовало непечатное. И мне:

— Упражнение для развития голосовых связок.

— И легких, — добавил я.

— Вот именно… А, Плутон! Ну, теперь более-менее слышно.

Наконец, дозвонились. С самой Базой-10 слышимость оказалась на удивление хорошей — причуды послевоенной телефонии. Рыжова, правда, на месте не оказалось, говорить пришлось с самим Быстровым.

— Да, Владимир Павлович, — говорил он. — Если честно, не знаю, этим Рыжов занимается, а он сейчас в Кыштыме. По своим делам.

— Ждать некогда, — сказал я и назвал фамилии проверяемых. — Требуется установить их местонахождение. Они не в отпуске, не в командировке?

— Не должны. Но надо уточнять.

— Уточняйте. Режим следует ужесточить. Никаких выходов за территорию, кроме руководящих лиц. Полная блокировка. Но аккуратно. Чтобы никаких домыслов.

— Сделаем, — уверенно ответил Быстров. — Объявим дежурную тревогу. Это обычное дело. Тренировка.

— Смотрите, вам виднее. Но чтобы ни один человек не покинул объект до моего приезда. Я прибуду сегодня-завтра. Точнее сообщу.

— Принято.

— Ну что ж, — сказал я Локтеву. — Надо мне лететь обратно.

— С генералом следует согласовать.

— Конечно.

Согласовали. Питовранов не возражал. Утрясли и вопрос перелета. Пришлось лететь на армейском самолете аж с тремя посадками: Горький, Казань, Уфа. Каждый раз кто-то из пассажиров сходил, кто-то садился. В итоге до Челябинска «москвичей» долетели четверо. От всех этих взлетов, снижений, да еще приличной болтанки в воздухе вышел я слегка очумевший. Всю дорогу от Челябинска до Базы отходил от воздушных путешествий.

Встречали меня только водитель и офицер из ведомства Рыжова — старший лейтенант, извинившийся за отсутствие руководства:

— У них аврал, товарищ майор. Тренировка по режиму безопасности.

— Понимаю. Уважительная причина. Ну, поехали.

Летел я с этими посадками всю ночь, прилетел утром, а на Базу мы прибыли после полудня. На обеих линиях охраны нас проверяли тщательно, придирчиво, даже, пожалуй, с излишними строгостями. Но ладно, это не беда. В таких случаях лучше перестараться.

Рыжов за то время, что я его не видел, заметно изменился в худшую сторону. Как-то осунулся, постарел, и в повадках возникла лихорадочная суетливость, чего раньше не было.

— Здравствуйте, Владимир Палыч, здравствуйте. Как съездили? Как там наша Белокаменная? — он улыбнулся, довольный своей эрудицией.

— Стоит на месте, цветет. Как всегда, — я тоже улыбнулся. — Съездил непросто. Много было всякого. Расскажу. Но сначала мне нужна информация от вас.

По исхудавшему, но довольному лицу Рыжова я видел, что и ему не терпится поделиться чем-то новым. При этом он успел распорядиться насчет чая, что немедленно и было сделано.

Приступили к разговору.

— Трунов поработал неплохо, — доложил полковник. — Большое количество сведений проанализировал. Ну и вот итог. Промежуточный, конечно.

Выяснилось следующее.

Работая с документами проверяемых лиц, а также с информаторами, капитан выяснил интересную вещь. Дядя физика Барашкова — не по отцу, а по матери, фамилия его Решетников — в Гражданскую войну воевал за «белых». Этот факт, конечно, пятнышко в биографии, но вовсе не критичное. Гражданская война — адская неразбериха, кого и как мотало в то время, сказать страшно, и в разнообразных силах, воевавших с Красной армией, служили миллионы людей, которых никуда не денешь. Немалое число таких служивших потом достигали больших высот в СССР — писатель Леонид Леонов, академик Анатолий Александров… Так что «белый» дядя — невелика беда.

Суть в другом.

Трунов выяснил, что дядя служил в армии Колчака. То есть, возможно, где-то здесь, неподалеку. Кто бы, это совсем хлипенькая ниточка, но все же он потянул, молодец. Не поленился. Доложил начальству. Сделали запрос. И получили ответ, от которого оторопели.

Прапорщик Решетников не просто служил в армии Колчака. Он сам отсюда родом. Из Кыштыма. Закончил тут школу прапорщиков, организованную военным ведомством «Верховного правителя». Повоевать успел совсем немного, потом волны моря житейского занесли его в Москву, где он пристроился в систему жилищно-коммунального хозяйства. Трубы и печки не чистил, работал каким-то небольшим клерком. Про колчаковское прошлое не вспоминал, да и ему никто этим в глаза не тыкал.

Здесь уже по мне пробежала волна азарта, хоть я никак ее не выдал. Полковник Рыжов еще ничего знать не знал о моих московских приключениях. А я увидел, что еще один кирпичик точно лег в здание рабочей версии. Ну все так один к одному!

Правда, все это вокруг да около. Все намекает на ответы, а самих ответов нет.

— Был в Кыштыме, — скромно погордился Рыжов. — Забрался в архив. Все верно, был такой Решетников. Юрий Степанович. Документы школы прапорщиков сохранились в особых папках. Представляете?

— Вполне, — сказал я.

Некая интереснейшая, но еще не осознанная мысль закопошилась во мне, я чувствовал ее, но никак не мог поймать… Спросил по инерции:

— А сейчас-то что с ним, с Решетниковым? Жив? Не старый же. Думаю, и пятидесяти нет.

— Так-то оно так, — полковник вздохнул почему-то. — Девяносто девятого года рождения. Да только погиб он. Ну, формально — пропал без вести.

Бывший колчаковский прапорщик в октябре 41-го добровольно пошел в московское ополчение и пропал без вести в районе Волоколамска в ноябре.