Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 42

— Ладно, — сказал он. — Бери Ягуртова и «Эмку». Дуйте. Арбат, говоришь?

— Рядом. Собачья площадка.

— Один хрен. Давайте.

Пнкратов, узнав, что ему предстоит поработать «открывашкой», конечно, окислился, жалко заморгал:

— Товарищ майор…

— Гражданин.

— Ну да. Это как? Меня же… Когда узнают, что я своего сдал, меня же сразу на ленточки пустят. Хоть к бескозырке пришивай…

— Не узнают. Полежаев твой молчать будет, как рыба об лед. И ты давай без разговоров. Поехали!

Капитану же долго объяснять не пришлось. Он все хватал на лету:

— Понял. Погнали!

Водитель тоже был, естественно, в штатском — старшина-сверхсрочник. Москву он знал, как свой двор на Стромынке — откуда родом. Понесся лихо, чудом попадая на зеленые светофоры.

Ягуртов по дороге более-менее остроумно балаболил, но у меня в памяти ничего не задержалось. Сжигали нетерпение и тревога: скорее бы! Скорее. Вдруг не успеем?

— Вон он, этот дом, — сказал водитель Толя, поплутав по кривым приарбатским переулкам. — Мне с вами идти?

— Лишним не будешь. Первый подъезд, третий этаж.

Толя мгновенно прикинул, что к чему.

— Ну, вон те окна должны быть. Свет горит! Дома, таракан.

— Те окна? — спросил я Панкратова.

— Да вроде… — тускло промямлил тот.

— А ты повнимательней вглядись. Меня твое «вроде» не устраивает.

Панкратов без охоты подтвердил, что да, те самые.

— Въедем во двор, — сказал Анатолий. — Тут черный ход должен быть в подъезде, оттуда лучше зайти. А то отсюда не ровен час увидит он всех троих, сразу смекнет, что дело керосином пахнет. И мотанет поскорей.

Рассуждение было резонное. И черный ход присутствовал.

— Ну, Толя, — вполголоса сказал я. — Ты прямо второй Нат Пинкертон.

— Стараюсь, товарищ майор.

Я огляделся:

— Третий этаж, значит? Ладно. Панкратов, ты в дверь стукнешь, представишься. Как только он дверь откроет, ты сразу в сторону. Дальше мое дело. Ребята, вы на подстраховке. Думаю, я сам справлюсь, но вы на случай чего. Надеюсь, обойдемся без оружия. Однако, полная боевая готовность. Вперед!

Этому замечательному плану не довелось сбыться.

Сперва-то все шло нормально. Старенький обшарпанный подъезд был тускло, но упорядоченно освещен 40-ваттными маломощными лампочками. Мы стали подниматься. Деревянные лестничные марши заскрипели под шагами.

— Держимся у самой стены, — шепотом приказал я.

И верно, при таком маршруте скрип прекратился. Осторожно пошли гуськом.

Зато раздался другой звук. Щелчок дверного замка, неясные мужские голоса. Вновь щелчок, торопливые шаги. Вниз.

Идущий первым Панкратов замер. Ни слова не сказал, но я и так понял, что это Полежаев и некто неизвестный бегут навстречу.

— … на Ярославский, — донеслось до меня, — билеты…

И вновь неразборчиво. Но что тут не понять: на Ярославский вокзал, там взять билеты. А с этого вокзала путь в самые дальние края.

Расстояние меж двумя группами людей стремительно сокращалось. Решение надо было принимать мгновенно. Я принял: первым бросаюсь вперед, а там по обстановке.

Но не успел.

Первым бросился Панкратов.

Зачем он это сделал? — узнать было не дано. Он не заорал, не поднял шум. Просто пустился вверх по лестнице. А заорал Толя — от внезапности:

— Куда? Стой!

И тут же вскрик сверху:

— Засада!

И выстрел, в тесном пространстве адским грохотом разлетевшийся и вниз, и ввысь.

Я тоже молча бросился вслед за Панкратовым, успев поразиться его идиотской выходке, но не успев спасти. Выстрел был точно ему в грудь, в упор-не в упор, но метра три, не больше. Он взмахнул рукой, мешком свалился на меня, но я отпрянул вправо.

Тело Панкратова еще не провалилось мимо, а я уже дважды нажал на спуск «Вальтера». Оба выстрела взорвались таким же гулким резонансом в пересеченном лестницами и площадками пространстве.

Без промахов. Обе ноги противника надломились в коленях, а он сам, утробно взвизгнув, как-то кривобоко плюхнулся на пол. Пистолет — это был ТТ — выпал из руки.

Я уже был рядом. Оружие отшвырнул ногой, крикнув:

— Ребята, взять этого!

И понесся через две ступеньки, видя, как проворно мелькает впереди мужская фигура.

Это был Полежаев.

Довольно грузный, он несся с невероятной быстротой. Бросился к крутой лестнице, ведущей на чердак, побежал по ней почти по-собачьи, и руками и ногами. В другой ситуации это выглядело бы, как смешной трюк из комедии, но тут даже мысли такой не мелькнуло.

— Полежаев, стойте! Ведь не уйдете, возьму!

Но он уже нырнул в чердачный люк.

Я бросился следом, и сам по этой лестнице побежал примерно так же. А тот гулко затопотал по железной крыше.

— Стой, говорю!

Прохладный ночной воздух хлынул в лицо. Небо было все в звездах — здесь, на крыше, это было куда заметнее, чем внизу.

Полежаев неуклюже бежал от меня в сторону соседнего дома, смыкавшегося с этим, но крыша там была пониже.

«Уйдет⁈» — тревожно пронеслось в мозгу.

Да нет, не должен. Куда ему, барыге! Нагоню.

И я в самом деле стал неотвратимо нагонять беглеца.

Но не догнал.

Он метнулся влево — черт знает, зачем. Может, там удобнее было перескочить на соседнюю крышу. Но не удержался на ногах, споткнулся, может быть. Грохнулся на покатый склон, не удержался…

— Держись, дурак! — крикнул я и отчаянным броском почти достиг его.

Мне не хватило секунды. Пары метров. Полежаев упал на край крыши, пронзительно вскрикнул, и с этим криком сорвался в пустоту.

— А-а!.. — и глухой удар оземь. И тишина.

На несколько секунд почудилось, что я оглох. А в самом деле так оно и было. Слух отключился. И какую-то предательскую слабость ощутил я в ногах. Осторожно присел на самый гребень крыши.

Слух вернулся. Понятно же, какая, к черту, тишина — пальба в подъезде всполошила всю округу. Два трупа. Конечно, послевоенный народ — не тургеневские барышни, такого навидался в жизни, что ничем не удивишь. Но все-таки на дворе не война, а мир. А тут тебе вдруг бой с убитыми и ранеными, будто эта проклятая война все не хочет уходить с белого света, все цепляется за него, все гадит человечеству.

Я прекрасно понимал, отчего вдруг ослабел. Мгновенный сброс нервного напряжения. Как выпуск пара из перегретого котла. Решил: еще минутку посижу под звездами, на свежем ветерке. И пойду.

Несмотря на это, мозг работал четко. Краем уха я улавливал заполошный гомон в доме и во дворе, но не очень обращал внимания на это. Ребята разрулят. А я думал.

Со смертью Полежаева нить к Барашкову оборвалась. Уж теперь-то он точно захлопнется, словно улитка в раковине. Не всковырнешь.

Но тот второй! Кого я подстрелил. Его надо трясти, как Буратино.

Я встал, поспешил обратно в подъезд, размышляя на ходу.

Допустим, из него много не вытрясешь. Даже наверняка так. Что дальше?

А дальше придется тянуть нить с другого конца. С молодого Барашкова на Базе-10. Это единственный реальный кончик.

Продолжая думать, я спустился в подъезд. Милиция, прокуратура еще не прибыли. Мои парни увещали жильцов, чтобы те не высовывались, сидели по домам — но те, конечно, все равно лезли, снедаемые любопытством.

— Граждане, граждане, — говорил Ягуртов без привычных шуток-прибауток, — не мешайтесь. Работает следственная группа. Понадобитесь — позовем. Даже с кровати поднимем. Не постесняемся. А сейчас всем по домам!

Только одна женщина, нахмурясь, оказывала раненому первую помощь — как выяснилось, врач. Повезло, живет в этом подъезде.

Панкратов же лежал на площадке второго этажа в кровавой луже. Мертвый. Незрячие глаза уставлены в потолок.

Не скажу, что я испытал сочувствие. Нет. Дороги, которые мы выбираем — наши дороги, нас никто не неволит. Я бы сказал, мне стало горестно оттого, что есть люди, выбирающие то, что выбрал покойник. Есть, не переводятся, и не переведутся.