Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 4

— Так мало ли что может привидеться в предсмертном бреду! Не то, что мертвецов, поди и самого князя тьмы можно увидеть.

— Разумеется, — хмуро согласился Быстров. — Но это мы с вами понимаем. А они-то…

Полковник имел в виду плохо образованную массу строителей — вольнонаемных, трудармейцев, осужденных. Всю эту публику страшно разволновали последние слова покойника. Естественно, беспокойные умы связали их с тем, что безголовый труп был обнаружен на кладбище. Поползла тема «проклятия раскольников». Дескать, прогнали потомков с насиженных-намоленных мест, вот с того света суровые старцы-староверы и мстят. И первыми попали под их тяжкую руку беглецы, которых какая-то нелегкая загнала на место погребения.

— Между прочим, — сказал я, — а на самом деле, какого черта им нужно было на кладбище? И почему тело обезглавлено? Этому же должно быть какое-то объяснение.

По реакции Быстрова и Рыжова я понял, что не раз они задавались такими вопросами, а ответа не нашли. Ладно — решил я про себя и спросил:

— Так или иначе, но двое нашлись. А еще двое?

Быстров развел руками:

— Ничего. Ни слуху, ни духу. Конечно, ориентировки разослали по всему Союзу. МВД подключилось. По сей день никаких результатов нет. А у нас дела пошли все интереснее и интереснее.

Прошли майские праздники, отметили первую годовщину Победы. Работы продолжались в бешеном темпе, круглосуточно. И вот в одну из ночных смен пропал бесследно молодой вольнонаемный рабочий.

— Не сбежал?

— Да нет, — с досадой ответил на сей раз Рыжов. — Во-первых, после того побега режим усилили. Теперь не сбежишь.

— А попытки были?

— Одна. Дурацкая. Месяц назад.

— Подробнее?

— Ну, что там… Двое зе-ка решили рвануть. Мол, если ближний периметр пройдем, то дальний тем более. Лагерь-то у нас сам по себе огорожен, зона в зоне, да. Но одной стороной примыкает к внешней ограде. Но там и наряды усиленные несут службу, и собаки караульные. А эти два идиота — молодняк, безотцовщина, оба сели по дурости. Один за пьяную драку с легкими телесными повреждениями, другой за грабеж на рынке. Схватил, побежал, тут же его и взяли. Ну что? Дуракам же море по колено. Ночью пошли на прорыв. Ножницы по металлу сперли где-то в слесарной мастерской. И полезли. Стали колючку резать. Понятно, часовой увидел. Все строго по правилам: оклик, предупредительный выстрел. И огонь на поражение. Одного на погост, другого в лазарет. По факту побега уголовное дело. Вылечили этого недоумка, суд, дополнительный срок. Был мелкий хулиган, стал рецидивист. Поехал на десятку на Колыму.

— Дураков и в церкви бьют, — усмехнулся я.

— Вот-вот. Но это другая история, к главному не относится. Я про того, что пропал. Во-первых, я сказал, режим усилили. Так. А во-вторых, зачем ему бежать? Он же вольнонаемный. Ну, согласен, бывает, что и такие тягу дают. Но этот-то совсем другой.

По словам Андрея Михайловича, этот парень — звали его Максим Доценко — стопроцентно советский юноша. В чистейшем виде продукт Октябрьской революции: активист, комсомолец, патриот. Между прочим, он был одним из самых активных борцов с суевериями, даже где-то чересчур, в духе воинствующих безбожников 20-х годов. Когда пошли пугливые перешептывания на тему о «мести староверов с того света», Максим с таким пылом ринулся опровергать бредни, что перегнул палку.

— Да что там эти могилы? — кричал он на одном собрании. — Да плевать на них! Кого там закопали? Каких-то дедов дремучих, всякое темное старье. Жили в лесу, молились колесу… Власть тьмы! — внезапно блеснул он эрудицией. — И у нас тут теперь, посреди двадцатого века опять разводят эту чушь? Мертвецов боятся? Тьфу! Да я хотите, ночью пойду на это кладбище? Да хоть…

И он сказал неприличное — что сможет сделать на старообрядческих могилах. Нагадить, то есть.

В президиуме собрания спохватились, увидав, что докладчика занесло, перестал он разбирать берега. Его притормозили, в русло вернули, а речь в приглаженном виде, но с сохранением смысла напечатали в местной газете-многотиражке.

Было это в середине мая. А в ночь с 27 на 28 мая Доценко пропал.

— Стоп, — сказал я. — Давайте с этого места подробнее. Как это обнаружилось?

Обнаружилось ночью. Ночная смена. Тогда день и ночь рыли котлованы под фундаменты комплекса производственных зданий и обслуживающих сооружений. Плюс всякие подводящие и отводящие траншеи. Практически все вручную. Максим всегда был очень заметен на работах, по правде сказать, он наполовину копал, наполовину шумел, мелькал — «колбасился», по чьему-то меткому слову.

У ночной смены примерно в три часа был обед-не обед, но что-то вроде перекуса-перекура. Ну и пошли перекусить, а Доценко вдруг: «мне тут еще кое-что поглядеть надо…» — и устремился в темноту. В сторону одной из траншей.

— И больше его никто не видел, — сказал я.

Полковник Рыжов развел руками:

— Так и есть.

— Дело возбудили? — спросил я.

— А как же, — устало ответил полковник. — И сейчас оно есть. Результатов нет.

— Никаких следов?

Рыжов подтвердил кивком.

— Странно, честно говоря.

— Да не особо, — вступил в разговор Быстров. — Вполне возможно, несчастный случай. Грунты здесь сырые, непрочные, озера кругом. Мог оступиться, упасть, завалило грунтом — и конец. Запросто. А тогда как раз заливку фундамента вели. Бетон. И все скорей, скорей, сроки всегда горят. Ну, сами понимаете. Следствие-то и по сей день идет, но…

Он чуть виновато развел руками.

Я подумал, что следствие идет неважнецки, но говорить не стал. Не стоит сейчас обострять.

Исчезновение Доценко в очередной раз ударило по общественным нервам. Ну как же? Орал, ругался, грозился на древние могилы сходить по-большому. Ага, сходил. И не вернулся. Как нарочно! И в плюс к тому случилось это в три часа ночи. Самое нехорошее время, перед третьими петухами, когда по народным поверьям нечисть особенно лютует.

— Глупость, конечно, — с раздражением сказал начальник Базы, — да вот поди ж ты! Из голов эту глупость не выбьешь.

Вновь поползли нелепые слухи. Кто-то сдуру увидал призрак исчезнувшего Доценко, поднялась паника. Люди стали бояться выходить в ночные смены.

— Даже так? — удивился я.

— Было, — подтвердил Анатолий Михайлович.

— А кто именно видел? От кого это пошло?

— Да кто ж знает, — буркнул Рыжов. — Слухи и слухи.

Здесь уж я молчать не стал.

— Плохо, товарищи, — сказал жестко. — Плохо! Это же явный саботаж. Кто-то нарочно распускает сплетни, разлагает контингент, вредит строительству. Неужели это непонятно?

Собеседники переглянулись. Вид у обоих был так себе.

— Да что ж тут не понять, — молвил, наконец, Петр Тимофеевич. — Понятно-то оно понятно. Да вот как это все расследовать? Вот вопрос. У меня сами понимаете забот сколько. Анатолий Михайлович, — кивнул он на подчиненного полковника, — в этом деле не специалист. Вот насчет охраны, режима, секретного делопроизводства — да, здесь он ас. А следствие… Между прочим, я давно долбаю Москву: пришлите нам толкового следователя! У нас такой сложный контингент!

Эта тема его вдохновила, он еще вознамерился что-то сказать, но я прервал:

— Будем считать, прислали. Теперь давайте разбираться.

— Давайте, — охотно подтвердил Быстров.

— Первое. Почему труп был обезглавлен? Кто это мог сделать? Свои же?

Они вновь переглянулись. Рыжов неуверенно сказал:

— Ну, могли… Хотя не знаю, зачем это им было нужно. Это же бессмысленно.

— Согласен, — подхватил я. — Для них бессмысленно. Но ведь должен в этом быть смысл? Должен. Значит, это сделали не они.

— А кто? — вырвалось у Анатолия Михайловича.

Я усмехнулся:

— Тут есть подсказка. Где это случилось? На кладбище между двумя заброшенными деревнями. Староверческими! Подчеркиваю это.

И я развил мысль. Раскольники, бежавшие сюда в семнадцатом-восемнадцатом веках, тащили сюда самое главное: богослужебные книги и иконы. Люди, крепкие в своей вере, старообрядцы хранили эти святыни и до революции, и после. Ну, а потом новая жизнь, новый дух, новые поколения… Старики уходили из жизни, не всегда успевая объяснить молодым ценность этих вещей.