Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 37

— А? — он еще не вполне включился. — Чего?

— Того! — рявкнул я. — Телефон. Надо срочно Скорую помощь. Похоже, травма тяжелая.

— А, — Миша худо-бедно вернулся в жизнь. — Тут поликлиника рядом. Может, туда?

— Давай, — одобрил я. — Быстро! Аллюр три креста.

Ювелир несуразной трусцой заспешил куда-то вправо, а я стал оказывать поверженному первую помощь, видя, что дело худо. И тем не менее, возможно, эти действия помогут сохранить жизнь.

Другой вопрос — каково жить овощем, если будет жить? Но это от меня не зависит. А мой долг — постараться спасти травмированного, не думая больше ни о чем.

И удалось. Достаточно грамотные мои действия плюс вовремя подоспевшая профессиональная помощь — врачи из поликлиники успели вовремя — оставили Тарасова в живых.

— … Правда, что это за жизнь будет, не знаю, — делился со мной Локтев. — Итог консилиума: навряд ли когда встанет, а сколько протянет в таком состоянии, неизвестно. Может год, может десять. Насчет улучшения никаких прогнозов не дают.

Я пожал плечами. Лев Сергеевич искоса глянул на меня:

— Ты, случаем, уж не жалеть ли вздумал?

— Жалость не то слово. Свой диагноз он заслужил. Так и шел к этому. Я совсем о другом задумался.

— Философия?

— Почти.

— Э, нет, товарищ майор. Она, может, дело хорошее, да не сейчас. Нам о другом думать надо.

— Не спорю.

— Давай-ка прикинем, что мы отсюда имеем…

Имели немного. По Тарасову — врачи категорически заявляли, что внятно общаться с ним возможно будет через две недели, дней десять самое раннее. И то не факт. Нас это, конечно, не устраивало.

Мы не знали, действовал ли он сам, или держал связь с затаившимся Полежаевым. Второе вероятнее, хотя и первое не исключено.

— Ну, если так, — предположил я, — значит, Полежаев в Москве. Скорее всего, — поспешил добавить.

— С оговорками — да, — согласился полковник, и с некоторым смущением признался, что обратился за консультацией к знакомому врачу-психиатру, тайному поклоннику доктора Юнга. Профессору.

— Свела судьба давно по службе, — сказал он. — Надо было определить одного стрекулиста: симулирует душевное расстройство, или нет. Оказалось — симулянт, да. Но дело не в том.

Дело было в том, что чекист убедился в квалификации психиатра. Разговорились. Почти подружились. Во всяком случае, отношения сложились доверительные. Медик увлеченно пустился рассказывать об идеях швейцарского доктора. Без опаски.

Правда, инженеру Локтеву это было до плинтуса, зато Локтев-чекист слушал с интересом. Теории его не волновали. А вот практические приложения — это любопытно.

Вот и сейчас пошевелил профессора. Тот откликнулся с готовностью, постаравшись воссоздать психологический портрет Полежаева и предугадать его действия на почве представленной Локтевым информации.

— В общем, так, — сказал полковник. — Выпытывал из меня все, что можно. Иных вопросов я не понимал, но добросовестно старался отвечать. Ну и вердикт: с вероятностью процентов семьдесят-семьдесят пять захочет отсидеться в Москве.

— Значит, надо поднимать связи. Особенно женщин. Он ведь не женат, насколько я понял?

— Давно в разводе. После того связи были, но кратковременные. Роем в этом направлении.

— А что с телефоном в жилконторе? На Таганке.

— Проверяем.

Проверку провели виртуозно. Установили, что к телефону имеют постоянный доступ в основном четверо сотрудников. Двое мужчин, две женщины. Женщины хоть и отпадали по логике событий, но на всякий случай негласно просветили и их. Ничего подозрительного.

Взялись за мужчин. Молодой инженер-энергетик Виктор Рассохин и средних лет экономист-плановик Леонид Аверин. Мои коллеги не стали мудрствовать лукаво, поступили просто и разумно: накачали Мишу суровыми инструкциями до трепета, под несложными предлогами заглянули вместе с ним в контору. Так, чтобы ювелир услышал голоса работников и определил, с кем он говорил, как с Николаем Всеволодовичем.

Миша, так много переживший за последние дни, сделался каким-то просветленным, точно юродивый, или буддист, достигший состояния «самадхи». Он безропотно выполнял все указания и сказал, что голос Рассохина «совсем не то», а голос Аверина — «вроде он». Чекисты сварливо заметили, что «вроде — в огороде», потребовали сказать точнее. Но Миша безмятежным тоном ответствовал, что точнее сказать не возьмется. В телефонной трубке голос звучит немного иначе, чем вживую.

— Ну, этого достаточно, — заявил Локтев, узнав о результатах эксперимента. — Давайте проверять этого Аверина.

В статусе проверяемого плановик пребывал недолго. Жизнь вел самую обыденную и лояльную, ни малейших нарушений не допускал. Одна только интересная особенность: недавно овдовев, женился на роковой красотке с мутным прошлым и безумно ревновал ее. Сослуживцы над этим подтрунивали.

— Надо брать за жабры, — решил Локтев.

— Разрешите, я с ним поработаю, — сказал я. — Хочется узнать истину из первых уст.

Подумав, начальство разрешило. Даже спросило, что мне для этого потребуется.

— Автомобиль и водитель, — сказал я. — Если можно, сержант Мокроусов. Он молодец. Отлично себя зарекомендовал.

Выполнили и это. И вскоре вечером мы с сержантом поджидали Аверина в укромном месте. Машина была, правда, другая — немецкий «Опель-олимпия». Таким трофейным добром на колесах были полны советские послевоенные дороги.

— Товарищ майор, — вскоре заметил сержант, — вроде вон он, гляньте.

Я тоже негласно успел повидать Аверина со стороны. Он самый, нет сомнений.

— Так. Я его сейчас в машину. Твоя задача — быть на подхвате. Больше ничего. На сто процентов уверен, что все будет без эксцессов. Вряд ли он Фантомас или там капитан Сорви-голова.

Я вышел из легковушки, чуть подождал — и с подчеркнуто фальшивой улыбкой двинулся навстречу.

— Леонид Алексеевич? Здравствуйте, здравствуйте, очень рад вас видеть.

Аверин, щупловатый невзрачный мужчинка, остановился, растерялся:

— Э-э… Простите?

— Прощаю, Леонид Алексеевич. Или вас стоит называть Николай Всеволодович? А может, Порфирий Петрович?

Все это я говорил самым простодушным тоном и с очень холодным взглядом.

Экономист побледнел.

— То есть… Простите, я не понимаю?

— Все вы понимаете, — теперь и голос мой стал ледяным. — Прошу в машину, побеседуем.

Я плотно взял его под руку, повлек к «Олимпии». Ни малейшего сопротивления не ощутил. Готов плановик. Сдулся. Теперь бери его голыми руками.

И Мокроусов хорошо подыграл мне. Высунулся из машины:

— Товарищ майор, вам помочь?

— Нет-нет, мы сами. Садитесь на заднее сиденье!

Сели. Аверин смотрел остановившимся взглядом. Прошелестел бескровными губами:

— Майор?..

— Соколов. Ознакомьтесь, — сунул раскрытое удостоверение чуть ли не в нос экономисту. — Рассказывайте, Аверин. Как дошли до жизни такой? Почему ступили на путь преступления? Врать, изворачиваться не советую. Только правду. Слушаю.

И тут я увидел, как в глазах задержанного проступили слезы. Стало очень жалко себя.

— Товарищи… товарищи… — забормотал он. — Я не виноват!

— Вы не мальчик в мокрых штанишках, Аверин. Стыдно говорить чушь. Будьте мужчиной. Рассказывайте.

Со слезами на глазах Аверин рассказал, как он поддался бесовскому наваждению. В лице сослуживца Панкратова. Этот Панкратов, чтоб ему пусто было, сумел подбить экономиста на грех: изредка ему будут звонить и называть вымышленными именами. И сами будут представляться. И все! Очень просто. Надо лишь без ошибок передавать содержание разговоров ему, Панкратову.

— Ты пойми, — мягко, вкрадчиво, как подобает лукавому, убеждал он. — Это мои служебные дела. Ты к ним никакого касательства не имеешь. А свой куртаж получишь. Без фининспектора. Плохо ли тебе? На ровном месте второй оклад поднимешь. Ну?

И делал игривую гримасу.

— И вы морально пали, — усмехнулся я.

— Ну, товарищ майор… Я вам как мужчина мужчине. Я второй раз женился, жена молодая, красивая… Ну что там говорить, избалованная. И то ей подавай, и это… Люблю ее безумно. Если бросит меня, не знаю, что будет. Не переживу. А чем ее удержать? Чем⁈