Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 36

— Так-то оно так, — заметил Лощилин, — но скорее всего, это промежуточный номер. Сидит на нем человек, передает информацию. Хотя, безусловно, проверять надо. Какой номер?

— Ж-2–20–24.

— Таганка, — уверенно сказал Степан Семенович, — и окрестности. Ладно.

— А имена-отчества — шифр?

— Разумеется. Это известный трюк. Скажем, «передайте Ивану Иванычу» — значит, все нормально. А если там Петру Петровичу — значит, дела тревожные, надо срочно встретиться. А если еще какому-нибудь Фоме Фомичу — ну, стало быть, полундра, спасайся кто может…

Тут старик осекся. Застыл. И посмотрел на нас совершенно другим взглядом. И Локтев это заметил:

— В чем дело, Степан Семеныч?

— Ха, — медленно произнес Лощилин. — А вы что, ничего не замечаете⁈

Старик смотрел на нас так, словно совершил открытие.

Впрочем, так оно и было. Он торжествующе рассмеялся:

— Классику знать надо!

И разъяснил: Николай Всеволодович и Павел Федорович — имена персонажей Достоевского из «Бесов» и «Братьев Карамазовых». Ставрогин и Смердяков. Одни из самых дрянных у Федора Михайловича. И это значит — дела плохи, нужен совет. Или помощь.

— Передал бы он привет от Льва Николаевича — положительного героя — ну, стало быть, все хорошо. А тут — хреново. Думаю, так.

Мы с Локтевым переглянулись.

— Похоже на правду, — пробормотал Лев Сергеевич. — Но это кто же такой любитель Достоевского⁈

— Кто бы там ни был, — сказал я, — а задача наша облегчается. Телефон установить, просеять круг причастных к нему. Глядишь, в этом кругу что-то отыщется.

Это действительно находка. Достоевский в те годы — автор со странным статусом. Не для масс. В школе не изучался, широкие круги читателей его не знали. Но в сферах элитарных, полуэлитарных он был в моде. Значит, стоило искать в этих сферах.

Локацию телефонного аппарата Ж-2–20–24 выявили быстро. Да, все верно определил Степан Семенович: вблизи Таганской площади. Служебный. Установлен в жилконторе местного значения, ведающей окрестным коммунальным хозяйством. Мусором, кирпичами, трубами, печками, чердаками, подвалами и тому подобным. Какое-то на редкость неподходящее место для поклонников Достоевского.

— Странно, — сказал об этом Локтев. — Очень странно…

— Погодите, Лев Сергеевич, — сказал я. — Давайте смотреть глубже. Вы ведь сказали, что это передаточный номер. Так?

Полковник кивнул.

— Так, — продолжил я. — То есть сидит там человек-пустяк, вроде говорящей куклы, туда-сюда гоняет информацию. Ничего больше от него требуется. А находится он, судя по всему, прямо рядом с этим аппаратом. Это двое-трое, не больше. Выявить их связи — дело техники. А уж как станет точно ясно, кто таков, тогда работать с ним плотно.

Локтев кивнул, параллельно явно думая о чем-о своем. Я добавил:

— Кстати, этого Мишу-оценщика надо бы прикрыть. Если Полежаев и Тарасов где-то скрываются, они могут его ликвидировать, как нежелательного свидетеля.

— Попробуем, — без охоты согласился полковник, и я понял, что это значит: на всех прикрытия не напасешься, штаты не резиновые.

В общем-то справедливо. Но я чувствовал ответственность за этого балбеса Мишу. Ведь не кто иной, как я, раскрутил его на очень ценные для нас сведения, а теперь он в зоне риска.

Для начальства Полежаева его исчезновение было как снег на голову. Конечно, скупка не должна оставаться без заведующего, и туда поспешили назначить исполняющего обязанности — такого же заведующего другой скупкой, пока не подберут постоянного. Но разрываться за два пункта этому ИО было невозможно, на Павелецкой он почти не бывал. Фактически Миша там оставался за старшего.

По моим прикидкам, если Полежаев и вздумал бы устранить оценщика, то сделал бы это не на работе. Слишком рискованно. Сам же Миша, похоже, о том и не думал. Если прежде я подозревал, что со стратегическими способностями у него неважно, то теперь убедился, что он был их лишен начисто.

Я стал наблюдать за скупочным пунктом к концу рабочего дня. Занял такую позицию, где был практически незаметен, а сам отслеживал практически все происходящее. Ничего подозрительного не усмотрел. Вечер незаметно подступал, небеса мутились сизой облачностью, поддувало прохладой. Но мой опыт научил меня одеваться по всякой погоде, и сейчас было вполне комфортно. Чуть поплотнее запахнуть кожаную куртку — и норма.

Вот приплелся ночной сторож — какой-то усталый, равнодушный ко всему мужик. Миша сдал ему помещение, тот заперся изнутри, а ювелир зашагал в сторону вокзала. Видно было, что настроение у него приподнятое: он в принципе не умел глубоко всматриваться, вдумываться в обстановку. Для него существовало только здесь и сейчас. Плюс-минус полчаса. Вот и сейчас он, видно, представлял, как возьмет пива, с наслаждением хлебнет… И весь мир сузился до размеров пивной.

Так и вышло. Миша зашел в пивную, я приостановился у газетного киоска неподалеку и даже купил «Советский спорт» для вида. Конечно, четко фиксировал обстановку. Ничего, ровно ничего подозрительного не было. Но я не мог побороть тягостное предчувствие. Из невидимого будущего задувало нехорошей стылостью.

Но я готов ко всему. И весь мой оперский набор со мной.

Миша выбрался из пивнушки в приятном подшофе. К этому времени сумерки начали окутывать город. Ювелир свернул с оживленной улицы в переулок, потом во дворы, пошел закоулками. Домишки, заросли.

Я решил, что пора вскрываться. Хватит в прятки играть. Кончились игры.

И не успел додумать эту мысль, как слева из зарослей метнулась рослая фигура. Как будто эти дебри вышвырнули ее из себя.

— Мишка! — заорал я на всю округу. — Мишка, беги! В подъезд.

Справа по ходу был ветхий двухэтажный дом, разинутая дверь подъезда. Конечно, броситься туда было бы для оценщика лучшим решением в данной ситуации, да он смекалкой не блистал.

Зато я уже был рядом. Пятнадцать метров — две секунды.

Длинный рывком обернулся. Спасение для Миши — от пива, испуга и общей бестолковости остолбеневшего с раскрытым ртом.

— Беги, дурак! — крикнул я.

Таран — а это был он, рослый — злобно ощерился. Видать, не забыл хоккейную перчатку.

В правой руке блеснуло лезвие.

Я уже не успевал выхватить пистолет. Надо было работать против ножа голыми руками.

Скорость и маневр. Внезапность. Я качнул корпус вправо — и тут же резкий толчок правой ногой.

Уклон влево и чуть назад. Взмах ножа впустую. Лезвие почти со свистом рассекло воздух.

Таран вложил в этот секущий удар всю массу, и теперь она бросила его вперед. Конечно, он постарался спружинить, погасить инерцию, но время-то потеряно.

Секунды полторы. В рукопашной схватке это очень много.

Я врезал ему кросс правой через ближнюю руку. Удар вышел не очень удачный: скользящий по надбровью. Лишь сбил наводку, затуманил, а не «встряхнул лампочку», после чего бой был бы закончен.

Но Таран психанул. Даже касательное «попадание в башню» вызвало у него всплеск ярости. А это в бою плохой помощник. Видать, эго и самолюбие у персонажа выходило за разумные пределы. Бросало в дальние края, смертельные схватки, а в них могло вдруг вспышкой выжечь разум.

С таким набором долго не живут.

Он в бешенстве попер на меня, растеряв навыки ножевого фехтования, которые у него, бесспорно, были. Но все, сорвало крышу.

Я бы даже мог сделать обманный финт, чтобы отключить противника комбинацией. Красиво. Но все же у него был нож, и надо не красиво, а быстро. Поэтому резкий апперкот — на! Получи, паскуда.

Голову противника швырнуло назад, тело обмякло. Полсекунды оно продержалось неизвестно какой силой — а затем бессильно завалилось назад.

Затылок треснулся о бордюр со звуком полой костяной шкатулки. Нож глухо звякнул об асфальт.

Я сразу понял, что дело швах.

— Миша! Телефон здесь есть поблизости?

Миша стоял столбом все на том же месте, где его застала схватка. Да она и длилась-то секунд десять.