Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 35

— Отлично. Значит, обрезание можно будет сделать. Андрей, держи его крепче. А я сейчас с него штаны сниму.

Говоря все это, я еле удерживался, чтобы не расхохотаться. Володько было проще — он за Мишиной спиной улыбался во весь рот.

Зато ювелиру было не до смеха.

— Товарищи, — в ужасе запричитал он, — товарищи, вы что, серьезно⁈

— А мы кто тебе? Чарли Чаплин с Бастером Китоном? Андрей, держи его.

— Стойте! — взвизгнул несчастный. — Я правда, не знаю!

— А кому ты позавчера звонил, когда я ушел? — вкрадчиво спросил я. — Тоже не знаешь?

— Кому… кто звонил?

— Ты, старый горшок. Из телефона-автомата. На метро «Павелецкая».

— А, это… Ну, это, я правда, не знаю! Товарищи, поверьте! Ну зачем мне в эти Парижские тайны лезть? Меньше знаешь, крепче спишь.

— Не верю, — категорически сказал я. — Врешь. Или недоговариваешь. Андрей…

— Стойте! Стойте!

— Ладно, стоим. Слушаем.

Таким методом нам удалось вытянуть из оценщика истину.

Он, конечно, подозревал, что заведующий скупкой сильно нечист на руку. Вдвоем они жульничали по мелочи, куда же без этого. Но осторожно, не теряя берегов. По складу характера Миша действительно был человек смирный, тише воды, ниже травы. Его вполне устраивал тот умеренный достаток, который приносило его ремесло. И наоборот, Полежаева устраивал помощник без амбиций. При всех своих подозрениях Миша просто запрещал себе думать о делах начальника. Область больших дел, больших денег, стало быть, большого риска — это не про него. Табу.

Так и было до позавчерашнего дня.

Мой визит сразу разрушил устоявшийся быт золотоскупки. По грохоту в кабинете начальника оценщик понял, что там творится диво дивное, в которое лучше не встревать.

— А кто этот тип, кстати? — спросил я. — Пострадавший в схватке. Он ваш работник?

Ювелир помялся:

— Н-нет, в штат не входит. Но почти всегда был при Сергее Антоновиче.

— Типа охранника?

— Ну… вроде да.

— Как зовут?

— Рябой.

— Хм. Что-то я не заметил, что он рябой.

— Так это же кличка. От фамилии. Рябцев он. Жорка.

— А племянник? Тезка твой. Тарасов. Или не знаешь такого?

— Мишу-то? Как не знать. Знаю. Тоже при Сергее Антоновиче. Но он здесь редко появляется.

Я хотел спросить дальше, однако за окном мелькнула рослая фигура в плаще и шляпе.

Вмиг я смекнул, что это Рябцев.

— Андрей! Спрячься.

Тот метнулся в угол — точно нет его.

Продребезжав стеклом, дверь открылась.

Рябцев выглядел прямо-таки щеголевато: заграничные светлые плащ и шляпа, еще и залихватски сдвинутая набок. И лицо такое брутально-выразительное, в стиле Жана Маре. Слегка, правда, подпорченное фингалами.

Увидав меня, он сперва замер от неожиданности. Затем, не совладав с собой, ощерился. Лицо злобно перекосилось. И он сделал шаг ко мне.

— Что, гражданин Рябцев? — осадил я его. — Мало со стенками пободался? Еще захотелось?

Он вновь замер на следующем полушаге.

— Вон туда, — указал я ему стволом, ибо «Вальтер» уже был у меня в руке. — Там стоим спокойно и очень медленно вынимаем все из карманов. И кладем на прилавок. О-очень медленно. И никаких лишних движений. Если не хочешь доживать свой век инвалидом. Начали!

Рябцев все еще медлил… И вдруг с невероятной быстротой рванул обратно. Дернул дверь, метнулся наружу.

Здесь он даже меня удивил скоростью. Но на улице был на посту шофер Мокроусов, а Рябцев бросился бежать прямо на него. В окно я видел, как сержант совершенно спокойно, без малейшей суеты шагнул на тротуар.

И вдруг так резко прыгнул вперед, словно в нем сработала пружина. Примитивный, но эффективный прием «бычок»: удар плечом с вложением почти всей массы. В данном случае импульс бегущего и импульс бьющего сложились — фигура в форсистом плаще полетела на асфальт. С опережением полетела и шляпа.

Володько к этой секунде уже был рядом со мной.

— Андрей, — велел я, — помоги Мокроусову. Упакуйте это чувырло, чтобы он даже дернуться не мог. И в машину его. Я с ним еще потолкую. А пока тут закончить надо.

— Есть! — младший лейтенант бросился на улицу. Я повернулся к Мише:

— Мы не закончили. Про звонок из автомата. Излагай.

Тот плаксивым голосом заговорил, стараясь не смотреть на пистолет.

После моего ухода и относительного прихода Рябцева в себя озабоченный Полежаев приказал подчиненному:

— Миша, слушай. Сбегай до метро, позвони. Запомни номер… Нет, не записывай. Так запомни. Спросишь Николая Всеволодовича. Запомнил?

— Николай Се… Севдолович.

— Болван! Все-во-ло-до-вич. Повторяй.

Повторяли до тех пор, пока Миша не освоил назубок.

— Так. Скажешь: меня просил позвонить вам Павел Федорович. Передает, что все в порядке, не волнуйтесь. Запомнил?

— Ага.

— Повтори.

Несколько раз заведующий заставил Мишу повторить текст, пока не убедился, что тот все вызубрил, включая «Всеволодовича». После этого отправил.

— Теперь постарайся вспомнить все, — сказал я голосом гипнотизера. — Ты набрал номер, трубку сняли…

Трубку сняли, мужской голос произнес: «Алло»?

— Стоп, — прервал я, и долго, с пристрастием выпытывал особенности голоса. Но не выпытал ничего — ни акцента, ни дефектов, ни особой звучности в этом голосе не было. Возраст? — ювелир и об этом затруднился сказать. Только что не детский, не тонкий, не бас. Самый обычный — вот и все.

Голос подтвердил, что он Николай Всеволодович. Сообщение от Павла Федоровича выслушал спокойно, поблагодарил. И повесил трубку.

— И все? — спросил я с подозрением.

— И все.

Я помолчал. Сказал:

— Ладно. А сам номер? — я шевельнул стволом «Вальтера». — Даже не заикайся, что ты его забыл.

— Да ну! Я все наизусть выучил. Ж-2–20–24.

Еще помолчав, я убрал пистолет.

— Ладно. Будем считать, я тебе поверил. Стало быть, не знаешь, где твой начальник может прятаться? Бывший.

— Клянусь! Не знаю. Ведать не ведаю!

Я строго смотрел на него. Миша заерзал, как будто стул под ним раскалился.

— Смотри… — наконец, обронил я. — Смотри. Если выяснится, что врал — обижайся на себя. Так воспитаем, что каждую ночь будешь во сне под себя ходить.

И я с силой хлопнул ладонью по прилавку. Как пушка пальнула.

Мишу дернуло так, что внутренности могли перепутаться. Кишки, почки, какая там еще требуха.

— Не прощаюсь, — холодно сказал я и вышел.

Рябцева, скованного наручниками, усадили на заднее сиденье «Виллиса». Шляпу небрежно нахлобучили на затылок — так у Максима Горького на знаменитом портрете. Сам же задержанный выглядел насупленным, взъерошенным, но смирным — похоже, ребята с ним поработали.

— Документы при нем? — первым делом поинтересовался я.

Мне протянули паспорт.

Так. Рябцев Георгий Иванович. 1921 года рождения. Особых отметок нет.

— Оружие?

— Нет, — сказал Володько. — Больше ничего интересного при нем нет.

— Ясно, — сказал я и приступил к допросу.

Который, в сущности, ничего не дал. Где Полежаев мог скрываться, Рябцев не знал. Он даже не знал, что тот скрылся.

Ведя беседу, я психологически раскачивал Рябцева, не давал ему задуматься, собраться. И убедился: не врет. Это совпадало и с чисто логическим рассуждением: не тот тип Полежаев, чтобы делиться своими тайнами с подшефным контингентом. Поэтому я велел ребятам отправляться в Лефортово, где сдать задержанного тюремному начальству.

А вечером собрались у Локтева: он, я, Лощилин. Полковнику, видать, пришлось пережить неприятные минуты, хоть он и бодрился:

— Ну-с, господа сыщики, самое время поразмыслить. С чего начнем? Степан Семенович?

Тот пожал плечами:

— С чего начать? С того, что фигурант либо постарается убежать из Москвы, либо схорониться в ней. Что вероятнее?

— Одинаково, — скривился полковник. — Соколов, что скажешь?

— Согласен, — сказал я. — Теоретически вероятность равная. А практически… Тут надо исходить из личности Полежаева. Что бы он выбрал? Подумать надо. А параллельно работать с телефоном. Это же самая натуральная зацепка.