Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 19

Хм! Ты смотри, старый хрен, нашел ведь куда присунуть. Сочувствуя старому режиму, не забыл про новую бабу… Раздатчица, впрочем, молодец, не зевает. Поймала старого греховодника за хобот. Глядишь, и жениться заставит… Ладно, не отвлекаемся! Дальше.

Барашков Павел Михайлович. 1920 года рождения. Физик-теоретик. Кандидат физ-мат наук. Однако. Молодой, да ранний… Наверняка в доктора метит. Из семьи служащих. Отец — горный инженер. Мать — домохозяйка. Физический факультет МГУ. В «клубе» присутствует регулярно, но скромно. В дебаты почти не ступает. Но авторитетом пользуется. Беспартийный. Не женат. Во внебрачных связях не замечен.

И так далее. Всего восемнадцать имен. Последним шел:

Юрченко Иван Борисович. 1913 года рождения. Инженер-химик-технолог. Кандидат химических наук. Член ВКП (б). Член месткома. Женат. Двое детей. Из рабочих. Ничем особо не увлекается, внебрачных связей не имеет. Клуб для него вроде отдушины. Пообщаться, поиграть в шахматы, приятно провести время.

Несколько раз я перечитал список. Задумался.

Восемнадцать человек.

Что я ищу?

Я предполагаю, что здесь, на Базе № 10 кто-то сознательно создает тревожную атмосферу. Распускает зловещие слухи, которые пугают необразованных людей, в чьих душах цепко держатся пережитки суеверий. Мотив! Какой тут может быть мотив?

Вредительство. Фигурант обижен не то на Советскую власть, не то на весь белый свет. И такие тихие пакости для него слаще меда. Видеть, как от твоих действий колбасит все общество, оставаться при этом в тени, чувствовать себя тайным творцом. Может, в этом есть злорадное желание — чтобы у создателей реактора ничего не получилось. А может, и вовсе никакой политики, просто упоение опасной игрой на грани риска.

А может, это работа вражеского агента? В общем-то непохоже на стиль спецслужб. Там всегда стараются работать максимально просто. Без всякой психологической достоевщины. Другой вопрос, что если она способна дать результат, то разведка готова пойти и на это — например, сознательно распускать слухи про всякую потустороннюю жуть, сея страх и панику. Может такое сработать? Да вполне. Например, в нашем случае.

И все-таки в шпиона мне не верилось. Скорее всего, злорадные интеллигентские проделки. Но версию со счетов скидывать не будем.

Еще раз по списку. Кого из проверяемых поднять до статуса если не подозреваемых, то особо проверяемых? По первым соображениям — это должны быть как раз самые тихие, незаметные, не привлекающие внимания. Не то, что Афонин, например, которого записали в поклонники Российской империи. Хотя все это поклонение наверняка лишь в том, что он со слезами и слюнями вспоминал, как припеваючи жил в родительском зажиточном доме в «мирное время». Небось, в гимназии учился. Или в реальном училище. А потом Первая мировая война, революция такая, революция сякая, Гражданская война, тяжкая жизнь в разоренной стране… Конечно, детство тут вспомнится как потерянный рай.

Так что Афонина в сторону. А вот Барашков и Юрченко, пожалуй, стоят того, чтобы к ним присмотреться. Правда, Юрченко партийный. Формально это обстоятельство в его пользу, но кто знает, сколько карьеристов, мимикрирующих, всяких жуков навозных пролезло в партию за годы ее правления! Так что проверяем.

Я еще заварил чаю и повторно прошелся по списку. Выделил семерых. По алфавиту: Барашков, Демьянов, Каргопольцев, Костенюк, Ольховский, Субботин, Юрченко.

Выписал эту великолепную семерку на отдельный листок. Смотрел, думал. Затем позвонил Трунову.

Тот прибыл через десять минут.

— Здравствуй, Володя. Проходи. Садись. Чаю хочешь?

— Нет, товарищ майор, спасибо.

— На нет и суда нет. Я тут твой список изучаю. И вот скажи пожалуйста! Если бы этот список надо было сузить. Понимаешь? Оставить самых подозрительных, остальных отсеять. Кого бы ты оставил?

— Хм, — капитан заглянул в этот список так, словно не он его составлял, и вообще впервые видел. — А сколько надо оставить? — осторожно спросил он.

— Ну это уж на твое усмотрение. От одного до семнадцати. А то и до восемнадцати. Думай.

Он вновь хмыкнул, но иначе, с интересом.

— Надо прикинуть. До завтра можно?

— Решено. Завтра в районе обеда жду тебя с соображениями.

Трунов исчез, а я вдруг враз ощутил адскую усталость. И то сказать — я сегодня побывал на рубеже. На берегу, за которым — неведомое.

Это я так пафосно заговорил про себя, и тут же оборвал пафос. Хотя по правде-то — наезд на нервную систему приличный. Да и время уже под вечер. Вот оно все и собралось в кучу.

По пути в гостиницу я вспомнил Марию. То есть, конечно, я про нее никогда не забывал, помнил каждую секунду, но здесь память вышла на первый план. И вместе со зрительной памятью как будто в душе зазвучал вальс, и так хорошо стало, словно я все уже решил, все вопросы расставил по местам, ответил на них — и впереди у меня возвращение домой.

Впереди-то впереди. Но до него еще надо дожить…

Назавтра я первым делом поинтересовался, как там наш задержанный. Марат.

— Нормально, — доложили мне. — Задумчивый был, ходил по камере туда-сюда. Долго уснуть не мог. Но мы следили. Глаз не спускали.

— Очень хорошо, — сказал я. — Давайте его ко мне на беседу.

Он предстал бледный, небритый, помятый. Как будто за ночь постарел на годы. По одному только его виду я понял, что разговор должен получиться. Только придется пойти навстречу.

Ну что ж, ради пользы дела — можно.

— Садись, — приветливо сказал я. — Завтракал?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Не принесли.

— Ну, это дело поправимое, — успокоил я. И распорядился насчет завтрака.

Принесли чай, сахар, бутерброды с колбасой. Марат набросился на это, жрал-пил жадно, чавкал, хлюпал. Приходилось смотреть и слушать опять же ради пользы. Если допрашиваемый чувствует к тебе благодарность — полдела сделано. Правда, есть такие психопаты, которые никакой благодарности испытывать не способны, эти из разряда «куда ни целуй, везде задница». Но он-то явно не из таких. Просто молодой балбес, влипший в гадость. Хотя, конечно, грань закона он переступил. Но спасти, выдернуть его из-за той грани можно.

Пока задержанный завтракал, я не смущал его своим видом. Сел у него за спиной, вновь пробежался по вчерашнему списку. Поколебавшись, добавил в него еще одну фамилию. Инженер-физик Залесов Антон Григорьевич. Пусть тоже побудет особо проверяемым, а дальше посмотрим.

— Спасибо, — искренне сказал Марат, управившись с завтраком.

— Надеюсь, на здоровье, — улыбнулся я. — Фамилия-то как твоя?

— Матвеев.

— Матвеев Марат, значит. Ладно. А я Соколов Владимир Павлович. Так можешь и обращаться. Теперь поговорим. Слушай меня внимательно.

Я сказал, что беседа наша будет неформальной. Никакого протокола. По существу — оперативное совещание. Мы не следователь и допрашиваемый, а сотрудники. Разработчики спецоперации.

Разумеется, здесь я приукрашивал ситуацию. Но надо было добиться полного доверия. Пока это получалось.

— Значит так, Марат. Все с самого начала. Как ты связался с этими негодяями. И до вчерашнего дня. Только тогда я смогу тебе помочь.

Парень старательно откашлялся:

— Так ведь как считать начало-то… Вроде бы с одного начнешь, так еще раньше надо вспомнить.

— С чего-нибудь да начни. Я пойму. Главное, не тяни.

— Да, — кивнул он.

И начал с того, что еще в школе он обнаружил неплохие спортивные данные. Решил идти по этой линии.

— Многоборье ГТО, — пояснил он. — Не я придумал, это учитель физкультуры в школе меня сориентировал. Перспективно, говорит. Этот спорт, говорит, будут развивать.

Что верно, то верно. Данный вид спортивного многоборья носил прикладной, полувоенный характер. Помимо чисто легкоатлетических дисциплин туда входили плавание, метание гранаты — из этой дисциплины потом вышло немало спортсменов мирового уровня. В общем, занялся Марат многообещающим видом, поступил в техникум физкультуры.