Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 12

Разочарование? Отчаяние? Испуг? А черт его знает. Вроде бы да, все это в разных пропорциях. Некая очень сложная эмоция. И совершенно очевидно — негативная.

Никаких видимых повреждений. Конечно, я не медик, это навскидку. Но это странное лицо…

Конечно, заметил его и Лапин.

— Товарищ майор, смотрите. Вроде он что-то такое увидал… А очки зачем?

Я не ответил. Думал. Пока вроде бы и без результатов, но мысль отчаянно работала. Два трупа без видимых повреждений. Как будто их внезапно ударила молния. Но никаких гроз, молний, ливней и в помине не было.

Значит, внутренняя какая-то молния. Психическая.

Что-то начало срастаться. И еще не зная, что, я начал методично осматривать местность.

Есть!

Слева от первого мертвеца валялась небольшая картонная коробочка. Открытая. И еще что-то темнело в траве.

Записная книжка в дешевенькой дерматиновой обложке.

Вот это совсем интересно. Я схватил блокнот, стал листать.

— Это его? — шепотом спросил Лапин.

— Надо полагать. Кого-то из двоих. Кстати, старшина, вы их знали?

— Нет. Может, встречал, конечно, но чтобы знать…

— Понятно.

Аккуратные чернильные записи. Фамилии, имена, адреса, телефоны. Написано не по алфавиту, а по Бог знает какой системе. Эти записи прекращались примерно на середине блокнота. А через две пустых странички шли неровные, скачущие строки карандашом, написанные явно кое-как, в полевых условиях, на шаткой поверхности:

19.34. на месте. Сумерки. До заката прим. 40 мин.

19.38. осмотр. Нормально. Готовность. Регламент.

19.50. старт.

19.51. первые ощущения начинается озарен небо огненное готовность странно мастер неееерм1гр

Именно так. Первые записи грамматически более или менее правильные, потом эта правильность расшатывается, исчезают знаки препинания, теряется связность текста, переходя в абракадабру, а после нелепого «неееерм1гр» неровный резкий карандашный штрих вниз вправо — словно руку автора дернуло предсмертной судорогой. Видимо, сразу после этого — отключка и смерть.

Недолго пошарясь в траве, я нашел там «химический» карандаш. Нет сомнений, что написано им, правда, автор не использовал его «химические» свойства, писал как простым.

— Что там, товарищ майор? — все так же шепотом произнес старшина.

Заметно было, что он ошарашен. Произошедшее выходило за рубежи его понимания.

— Да ничего хорошего, — сумрачно ответил я. — Начальству надо сообщать. Подозреваю, что оно тоже не обрадуется.

Подозрения, конечно, оправдались. Часа через два я, чуть не засыпая на стуле, информировал хмурого Рыжова:

— Считаю, товарищ полковник, что нужно дождаться результатов вскрытия. Тогда можно будет думать по существу.

— Трупы уже в морге, — так же хмуро сообщил Рыжов. — Я распорядился, чтобы вскрытие делали срочно.

— Ясно. А я с вашего позволения пойду спать. Мне кажется, могу уснуть по дороге, — я улыбнулся.

— Конечно, майор.

И я пошел отдыхать.

Мне выделили комнату в гостинице для высокопоставленных приезжих — двухэтажном здании на главной улице. Сервис и питание вполне на уровне. Когда я пришел, дежурная захлопотала насчет обеда, но я попросил только ужин, а сам завалился на кровать и вырубился мгновенно.

Во сне мозг работает иначе, чем наяву, но работает. Я заснул и проснулся — будто мгновенье пролетело, хотя проспал почти весь день. Вскочил и побежал в больницу, не забыв напомнить про ужин.

Успел как раз вовремя — усталый пожилой патологонатом Кирилл Петрович закончил работу и уже в цивильном костюме, при галстуке, с наслаждением пил чай в комнате отдыха.

Еще при знакомстве доктор произвел самое благоприятное впечатление. Немногословный, с легким юморком, часто присущим врачам. Сейчас он чуть насмешливо скосился на меня:

— Ага, внештатный Пинкертон, прибыли?

— Так точно, товарищ Эскулап, — в тон ответил я. — Жду с нетерпением вашего вердикта.

— Тогда присаживайтесь, — он кивнул на свободный стул. — Это чтобы не упасть.

— Спасибо. Значит, за стул буду держаться.

— Самое подходящее в данной ситуации, — невозмутимо сказал Кирилл Иванович.

Он отставил чашку, полез в нагрудный карман пиджака. Вынул свернутый вчетверо лист бумаги, убористо исписанный чернилами.

— В моей практике такое впервые, — заметил он столь же бесстрастно. — И с официальным заключением я спешить не стану. А не для протокола… ну что ж, извольте. Ваши подшефные погибли от сильнейшей амфетаминовой интоксикации.

Подозреваю, медик произнес это не без тайного желания увидеть мое очумелое лицо и услышать «Чо сказал⁈» Однако я воспринял премудрую терминологию совершенно по-деловому:

— Проще говоря, они приняли огромную дозу наркотика?

Доктор чуть помедлил. Неуловимо ухмыльнулся:

— Если еще проще — обожрались первитина. Трофейного. У нас его, благодаря Бога и начальства, как навоза в деревне.

Он еще помолчал.

— Полагаю, для вас я не открою секрета…

И сказал, что немецкий психостимулятор первитин, активно используемый в вермахте, в огромных количествах достался нам в качестве трофеев. Назначение — в малых дозах снятие стресса, усталости, прилив бодрости — собственно, то же, что у наших «наркомовских ста граммов». На территории Завода № 817 спиртное для вольных формально не запрещено, но очень ограничено. А вот первитин сюда завезен целенаправленно. Есть негласная рекомендация применять его под видом витамина — а на самом деле для той же самой искусственной стимуляции работников. Ввиду исключительной важности объекта. В разумных дозах, конечно.

А Букин с Иванниковым хватанули наркотика в неразумной дозе. И увидели огненное небо. Ненадолго. А потом оно погасло. Навсегда.

Вот она, коробочка. Там был запас таблеток.

— Значит, они похитили этот первитин отсюда, из медсанчасти? — спросил я.

Патологоанатом вновь усмехнулся:

— А это уж вам предстоит выяснить. Хотя если всерьез, то откуда же еще?

— Препарат состоит на строгом учете?

— Теоретически должен. Но с этим вопросом к завхозу.

И он вновь занялся чаем.

Я стремительно поразмыслил.

— Вы очень правильно сделали, Кирилл Петрович, что не сделали официального заключения. Надеюсь, вы понимаете, что оно может стать иным?

— По соизволению начальства? Конечно, понимаю. Я ведь в вашей системе не первый день.

— Хорошо, — холодновато произнес я. — Я поговорю с полковником Рыжовым. Никто, кроме нас троих, пока ничего не должен знать о данных вскрытия. Ни правды, ни фальши. Ну, еще полковник Быстров, как первое лицо. Ему по статусу положено.

Врач кивнул, смакуя чай. Я спросил:

— А кто же у нас завхоз?

— Некто Кудрин. Алексей Артемьевич. Характеристику ему дать не могу, поскольку почти не знаю. Но рожа у него жульническая, это видно сразу…

С таким итогом я возвращался в гостиницу, размышляя на ходу.

Во всей суматохе-неразберихе, что заклубилась на Базе № 10, явно наметились две линии. Разные. Пока вроде бы не пересекающиеся… а хотя нет. Есть одна точка пересечения. Кладбище.

Но разберем по порядку.

Первая. С той стороны, из «большого мира» нездоровый упорный интерес к староверческим деревне и кладбищу. А с этой стороны, то есть из Базы туда же вырывается группа во главе с московским «золотарем» Шаповаловым-Пистоном. Происходит конфликт, в результате которого Шаповалов не просто гибнет, а совершается нечто вроде ритуального убийства. Еще двое исчезают без вести — вряд ли они сейчас в живых. Еще один от чего-то пережитого сходит с ума. И по итогу опять-таки гибнет.

Таковы факты. Каковы же версии? Да, собственно, версия одна. Наутро в беседе с Рыжовым я постарался изложить ее обоснованно.

— Я практически уверен, что на кладбище спрятан клад. Так же уверен, что это золотое сырье в какой-то форме. Допускаю, что Шаповалов точно знал, где это находится. Но во время встречи с «той стороной» произошел конфликт. «Там» место клада не знают. Ищут наудачу. Видимо, будут искать, поскольку осень на носу. До снега им это надо сделать кровь из носу.