"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Ло Оливер - Страница 599

И началось. Я сидел на тюфяке, скрестив ноги, глядя в стену, на которой висел лишь простой деревянный символ Инлингов. А где-то там, за этими каменными стенами, кипела жизнь, плелись интриги, враг готовил удар, а мои генералы и шпионы сражались за безопасность империи. А я был здесь. В заточении. Добровольный пленник, заложник глупого ритуала.

Каждые несколько часов в окошко двери вставлялась линза магического транслятора. Я чувствовал ее холодное, бездушное присутствие. И в этот момент поднимал голову, складывал руки на коленях и надевал маску — лицо одухотворенного страдальца, человека, погруженного в высокие думы о судьбах империи. Я изображал смирение. Я изображал просветление.

А внутри… Внутри я метался как дикий зверь в клетке. Мысли неслись вихрем, одна безумнее другой. Я проклинал всех и вся — глупых жрецов, придумавших эту пытку, регента Шуйского, доведшего империю до ручки, из-за чего мне теперь приходилось вот так вот выкручиваться, бандитов из Нижнего города, которые могли в любой момент все испортить, таинственного Хозяина из Нави, не дававшего мне покоя, и даже свою сестру Настю — у этой не было и грамма сочувствия к моему положению. Более того, она была даже рада избавиться от бремени правления.

Часы тянулись мучительно долго. Хлеб казался опилками, вода — отравой. Одиночество и бездействие разъедали сознание хуже любого яда. Я мечтал о своем кабинете, о картах, о многочисленных отчетах и донесениях, даже о криках Громова и ледяных взглядах Разумовского. Все было бы лучше, чем тишина и притворство.

Но я держался. Потому что это тоже была битва. Битва с самим собой, со своим нетерпением, со своей гордыней. И битва за умы миллионов моих подданных, которые с жадным любопытством смотрели на экраны и видели не раздраженного, уставшего мужчину, а будущего Императора, готовящегося принять свою судьбу.

И вот, наконец, третий день подошел к концу. За дверью послышались шаги. Скоро меня выпустят. Скоро начнется главное действо. Коронация.

Я сидел, глядя на дверь, все так же сохраняя на лице маску смирения. Но внутри уже бушевала гроза. Хватит сидеть! Пора действовать. И пусть тот, кто посмеет омрачить этот день, готовится к встрече не с одухотворенным отшельником, а с Волком, которого три дня томили в клетке. И теперь он был голоден. Голоден до порядка. Голоден до победы. В общем, просто хотел поесть нормальной еды.

Дверь Кельи Смирения — глупое название, но людям нравится, — отворилась с тихим, но торжественным скрипом, который в оглушительной тишине трехдневного заточения прозвучал как удар гонга.

Свет, который хлынул внутрь, был не ярким, а каким-то размытым, молочным, но для моих глаз, отвыкших от чего-либо, кроме тусклого свечения магического кристалла в углу, он резал как лезвие. Я непроизвольно зажмурился, ощущая, как из-под век бегут слезы — не эмоциональные, а физиологические, защитная реакция организма, вышедшего из тьмы.

Стоящие на пороге агенты приказа и толпа придворных, замершие в почтительных позах, показались мне лишь смутными тенями. Их лица были обращены ко мне, и я чувствовал на себе тяжесть их взглядов — ожидающих, оценивающих. Я сделал шаг вперед. Ноги, затекшие от долгого сидения, дрогнули, но я выпрямился, ощутив под босыми ступнями шершавую, холодную поверхность каменного пола храма. Этот холод был первым настоящим ощущением свободы.

Еще несколько шагов — и я оказался на пороге главного входа в Приказ Тайных дел. И тут меня остановила уже не дверь, а стена звука. Гул. Сначала просто низкочастотный гул тысячи голосов, слившихся воедино. Затем он начал дробиться на отдельные крики, возгласы, славословия. И наконец, обрушился на меня единым, оглушительным ликующим ревом.

Я вышел на порог, и солнце ударило мне в лицо. На этот раз я не зажмурился, а лишь прищурился, привыкая, впитывая этот, почти физический, удар света и звука.

Передо мной, за двойным кордоном гвардейцев в парадных доспехах, стояла толпа. Не просто много людей. Море. Бесконечное, бурлящее, колышущееся море человеческих лиц, платков, поднятых в приветствии рук. Они заполняли всю площадь перед Приказом, улицы, ведущие от него, крыши ближайших домов. Они кричали, плакали, смеялись, махали мне. Их лица, красные от напряжения, сияли искренним, неподдельным восторгом.

И в этот миг что-то дрогнуло во мне. Вся моя ярость, все раздражение от трех дней бесполезного сидения, вся усталость от бесконечных интриг и подготовки — все это куда-то ушло, испарилось под этим солнцем и этим ревом. Это были не придворные, не аристократы, не генералы. Это были они. Мои подданные. Простые люди. Те, ради кого, в конечном счете, все это и затевалось. Они не видели закулисных игр, они не знали о вампирах во внутренних покоях дворца и кровавых кругах в его подземельях. Они видели символ. Они видели надежду. И они воспринимали мой праздник как свой собственный.

Их радость была настолько чистой, такой заразительной, что я не смог сдержаться. Уголки моих губ сами собой потянулись вверх, и я улыбнулся им. Широко, по-настоящему. И махнул рукой в ответ.

Этот жест вызвал новый, еще более мощный взрыв ликования. Казалось, самые камни мостовой дрожали от этого гула.

Пора было идти. Церемониальная процессия выстроилась позади меня, но я был один впереди. По традиции, будущий император должен был пройти последний путь к месту коронации пешим, босым, в простой одежде — той самой белой льняной рубахе и штанах, что были на мне все три дня заточения. Путь предстоял не близкий — целых пять километров от Приказа до главных ворот дворца.

Пять километров босиком по холодному камню… это было испытание посерьезнее трехдневного сидения на хлебе и воде.

Но, странное дело, уже через пару сотен шагов я понял, что это не пытка. Это было… очищение. Каждый мой шаг был медленным, осознанным. Я не торопился. Босые подошвы, за три дня отвыкшие от ходьбы, теперь с невероятной остротой чувствовали каждый булыжник мостовой, каждую трещину, каждую прохладную лужицу, оставшуюся после утреннего дождя. Но этот холод был живительным. Он проникал внутрь, остужая не только кожу, но и накопившееся за дни заточения внутреннее напряжение, ту горячую ярость, что клокотала во мне. Он заземлял.

Я шел, и ветерок, игравший полами моей простой рубахи, приятно холодил разгоряченное, расслабленное тело. Я не использовал магию, чтобы помочь себе. Малейшая вспышка эфира была бы здесь кощунством. Да и не нужно было. Каждый шаг, каждое касание ноги к камню, каждый вдох полной грудью — все это было частью ритуала. Частью моего возвращения. Из узкой кельи — в широкий мир. Из одиночества — к своему народу. Ритуал, еще недавно казавшийся мне бесполезной тратой времени, вдруг обрел глубокий смысл.

Я смотрел по сторонам, продолжая улыбаться. Видел лица — старые и молодые, мужские и женские, полные надежды и слез. Видел, как матери поднимали детей, чтобы те увидели своего императора и запомнили этот день. Видел, как седовласые старики, опираясь на палки, крестили меня дрожащими руками. Я шел сквозь живой, дышащий, любящий его коридор. Это был самый искренний прием за все время моего правления.

Шпили Императорского дворца, сначала казавшиеся далекими и призрачными в мареве над городом, с каждым шагом становились все ближе, все четче, все весомее. Они уже не давили, не напоминали о грузе ответственности. Они манили. Они были моим домом. Крепостью, которую мне предстояло защищать. Твердыней, откуда я буду править.

И вот, наконец, я подошел к ним. Величественные, покрытые золотом и резьбой Главные ворота. Гвардейцы, стоявшие по стойке «смирно», были бледны от напряжения, их глаза горели. Толпа позади меня ревела, провожая меня последним, прощальным прославлением.

Я на секунду задержался, глядя на распахнутые настежь ворота. На темный, прохладный проем прохода, ведущего во внутренний двор. Сделал последний шаг. Переступил порог.

И вот я внутри. Глухой, массивный звук захлопнувшихся за моей спиной ворот отсек восторженный гул толпы, словно перерезал пуповину. Наступила тишина. Глубокая, гулкая, дворцовая тишина, нарушаемая лишь эхом моих шагов по полированному мрамору.