Время с тобой - Коллинз Фиона - Страница 18

– Был один итальянский ресторанчик, – сказал он, не поднимая глаз. – Я вспоминал его всякий раз, когда заходил в какой-нибудь модный ресторан в Голливуде.

Мэгги тут же представила клетчатые скатерти и красные свечи в винных бутылках, воск, стекающий на стол. «У Франко».

– И столик в углу.

Мэгги не знала, чего в голосе Эда было больше – горечи или ностальгии. Для них обоих путешествие по закоулкам памяти не было прогулкой по тенистой аллее. Вдоль их усеянной минами тропы тянулась колючая проволока. «У Франко»… Мэгги много лет не вспоминала об этом месте.

– Группа скоро начнет. Хочешь еще что-нибудь выпить? Я выпью.

Эд поднял на нее глаза. Она могла бы уйти прямо сейчас и вернуться в свое бунгало. Мэгги не была уверена, что найдет его в темноте, но можно и рискнуть. В телефоне имелся фонарик, и заряда еще хватало. Она должна заполучить это интервью. А значит, растопить лед в сердце Эда. Погрузиться в воспоминания. И через несколько часов уехать отсюда с материалом для статьи.

– Хорошо, – сказала Мэгги. – Я тоже выпью.

Мэгги работала допоздна. Было в этих словах что-то восхитительное, думала она, идя по городу; листья на деревьях уже начинали буреть, и ветер, предвестник осени, набирался сил, чтобы сорвать их и пошвырять на тротуар. Работать допоздна – значит делать что-то важное, значит, ты нужна. Значит, куда-то движешься.

Восемнадцатилетняя Мэгги Мартин, получившая высший балл сразу по трем экзаменам, вот уже три недели и четыре дня продавала рекламные площади в «Саутенд газетт». Она сидела в прокуренном кабинете рядом с бухгалтерией – через коридор от отдела новостей. Мэгги должна была обзванивать как бывших клиентов, так и потенциальных и предлагать им место в газете – четверть полосы, половину или целую полосу. Она заполняла бланки заказов и отправляла их в художественный отдел. Мэгги уже стала одной из «девочек» – девушек из рекламы, бухгалтерии и отдела машинисток, – в чьи обязанности, как ей казалось, входило носить короткие юбки, красивые блузки и высокие каблуки, вместе обедать в местном кафе (поскольку паб считался исключительно мужской территорией), быть в курсе последних новостей шоу-бизнеса (в том числе какая звезда в каком фильме снималась) и постоянно кипятить воду в чайнике.

Мэгги нравилось в рекламе, но она воспринимала это лишь как трамплин для дальнейшей работы, поскольку ее отдел располагался напротив новостного – куда она хотела попасть на самом деле. Но, когда Мэгги приступила к поиску работы, там не было вакансий. Она звонила в «Газетт», рассказывала о своих отличных оценках, просила взять ее младшим сотрудником, девочкой на побегушках, да кем угодно, лишь бы оказаться в отделе новостей, – и все без толку. А вот в рекламе сотрудники были нужны, и Мэгги решила, что может подождать. Главное – попасть в редакцию. Когда двери отдела рекламы и отдела новостей были одновременно открыты, она могла видеть свою цель и наблюдать за журналистами сквозь плотный туман сигаретного дыма. Там работали и женщины, целых две! Обе носили брюки! Они бегали туда-сюда с листками бумаги либо сосредоточенно хмурились за своими столами. Там были корректоры, которые сидели с чашками кофе и блокнотами формата А4 и недовольно почесывали затылки карандашами. Был редактор, который время от времени распахивал тугую коричневую дверь своего кабинета в углу и приглашал кого-то войти. Все эти целеустремленные, умные люди занимаются чем-то захватывающим – сообщают о фактах, разгадывают загадки, исследуют мир, думала Мэгги. А она днями напролет, сидя в красивой блузке за столом с массивным бежевым телефоном, набирала номера скучных местных компаний.

Тем сентябрьским вечером, когда Мэгги отработала в «Газетт» три с половиной недели, одна из журналисток тоже засиделась на работе допоздна. Пока Мэгги договаривалась о стоимости рекламы для ночного клуба «Глитц», расположенного рядом с газовым заводом, – владелец, чей голос напоминал рев туманного горна, сказал, что может обсудить это по телефону только после 19:30, – двери отдела рекламы и отдела новостей были открыты. Мэгги увидела журналистку за рабочим столом: она тоже разговаривала по телефону, увлеченно делая пометки в блокноте. Сохраняя серьезное выражение лица, она постукивала указательным пальцем по телефонной трубке, внимательно слушая собеседника на том конце провода. Мэгги наблюдала, как женщина скрестила и выпрямила ноги под столом – темно-синие брюки, коричневые ботинки со шнурками. В какой-то момент она даже прослезилась – и вытерла злые слезы костяшкой большого пальца, продолжая яростно строчить в блокноте, после чего наконец расплылась в довольной улыбке.

«Скоро», – подумала Мэгги, предлагая гудящему владельцу ночного клуба дополнительную скидку на половину полосы, когда журналистка поймала ее взгляд через кабинет и коридор – и коротко кивнула. «Скоро».

Иногда, как, например, сегодня вечером, Эд ждал Мэгги в итальянском ресторанчике на берегу моря. «У Франко» находился на полпути вверх по холму, или по так называемым склонам, на которых разместились террасные сады и травяные пятачки, спускавшиеся к набережной Саутенда. Порой Эд с Мэгги устраивали пикник прямо на склонах. А бывало, они поднимались на самый верх и целовались на одной из скамеек рядом с затейливо оформленными клумбами. Они встречались уже три месяца. За спектаклем и игрой в бинго последовал вечер в пабе, который превратился во множество вечеров в пабах и в развлекательном центре «Курсааль», в залах с игровыми автоматами и в боулинге, до тех пор пока один из пабов не стал «их пабом» и они не начали «постоянно встречаться». Эд познакомился с родителями Мэгги и со Стиви, который буркнул им «Че как?», когда они пили чай за кухонным столом. Мэгги познакомилась с мамой Эда, которая подала им кофе в изящных чашечках и воздушные пирожные на кружевных салфетках в хирургически чистой «передней гостиной», где с одного из велюровых диванов так и не сняли целлофановую упаковку.

Мэгги с Эдом много целовались. Возле пабов, на скамейках и во время прогулок. В ее спальне, в его спальне. Спрятавшись под навесом из скатертей, расстеленных внахлест, после барбекю в саду у двоюродного брата Эда, жившего в Хэдли, – а вокруг них в темноте собирали со стола бумажные тарелки с куриными косточками и выбрасывали их в мусорные баки. Они поцеловались даже у выхода на сцену после спектакля – и зрители, ожидавшие, пока Эд распишется в их книжечках для автографов, радостно заулюлюкали. Мэгги покраснела, а Эд поцеловал ее снова.

Сегодня вечером, направляясь к отдельному столику в углу ресторана «У Франко», Мэгги гадала, не случится ли снова так, что они засидятся дольше остальных гостей и продолжат болтать даже после того, как свечи в бутылках прогорят до огарков, а персонал станет шумно наводить порядок в зале, намекая на то, что им с Эдом тоже пора уходить. Потому что это уже вошло у них в привычку.

– Привет, – сказал Эд.

Он был одет в непозволительно сексуальную черную рубашку с тремя расстегнутыми пуговицами. Взъерошенные волосы так и манили взлохматить их еще больше. Мэгги пришлось сделать над собой усилие, чтобы не запустить пальцы в его кудри, перед тем как сесть.

– Ну привет. Как прошла репетиция? – спросила она. На столе перед Эдом лежал сценарий, а Мэгги с гордостью положила на свободное место рядом с собой голубую картонную папку.

– Отлично, спасибо. Кажется, у нас собирается отличная компания.

– О, «компания», значит, – поддразнила его Мэгги, откидываясь на спинку стула и невольно отмечая, как дивно красивы его зеленые глаза в свете свечей. – Какие у нас теперь выражения!

После «Немого официанта» в «Газетт» напечатали небольшую заметку, в которой Эда Крэддока назвали одновременно «вундеркиндом» и «подающим надежды талантом». Эд принес газету на их второе свидание в «Корабле и якоре» на Кук-стрит и зачитал ей вслух прямо у барной стойки. Когда они встретились в следующий раз, Эд рассказал, что после смены в магазине ему позвонил Руперт Робинсон и предложил себя на должность его агента. Эд не был уверен, что понимает, о чем речь, а Руперт объяснил, что агент – это тот, кто будет за ним присматривать и поможет с поиском работы. Руперт сказал, что пусть Эд непрофессиональный актер и сыграл всего лишь в одном спектакле, но в «Павильоне на утесе» как раз идут пробы для постановки по книге Агаты Кристи – и Руперт съест свою шляпу, если Эд не получит роль.