Старик и талисман - Скрипель Александр - Страница 11

Старик взял сигарету, повертел ее в руках, затянулся несколько раз и наклонил голову, как будто к чему-то прислушиваясь. Сделав еще одну затяжку, он закашлялся и затушил сигарету.

– Что дед, не нравится? Анашу, наверное, куришь, а может гашиш, или чарс, как тут у вас называют эту зелёную травку. Наверное, и мак выращиваете, чтобы покрепче что-то было и побольше кайфа? – с иронией спросил рядовой Иконников.

Старик посмотрел на бойцов и хмуро, но уверенно стал разъяснять:

– Гашиш курят и мак для наркоты, выращивают безнравственные люди. Они стараются заглушить вину, которая терзает их. Другие и вовсе не могут разобраться в жизни. Бояться всего и хотят забыться, а надо грехи свои отмаливать перед всевышним…

Я такими делами и весь мой род никогда не занимались. А вот мак у меня для пряностей растёт. Для себя выращиваю и табак, семена которого давно ещё привезли советские друзья, когда строили гидроэлектростанцию «Наглу».

– О, как вы хорошо разговариваете на русском языке, уважаемый Муатабар. Где вы этому научились? Как стали общаться с советскими специалистами в ходе строительства и работы на электростанции или ещё раньше? – поинтересовался сержант Волков. – Впервые я встретился с советскими спецами намного раньше… – Старик развязал широкий пояс из верблюжьей шерсти, вынул из него кожаный кошель и достал старую, начала двадцатых годов, красноармейскую звезду. Обрамлённая яркой красной эмалью, она засверкала на ладони старика в отблесках пламени костра. Он дрожащей рукой, которая была вся в рубцах и шрамах, словно святыню и бесценную реликвию, протянул её мне. Я с восхищением и удивлением рассматривал ее, потом передал по кругу бойцам.

– Дед, а дед, это твой трофей? Наверное, басмачом был, против Красной Армии у нас в Средней Азии воевал, а потом вот сюда в Афганистан бежал? – с подковыркой спросил белобрысый солдат, сразу же задев старика за живое и с ехидным смешком наблюдая за его реакцией…

Наступила секундная тишина, но как только солдат попытался дальше продолжить разговор, рядовой Балахонов, сидящий рядом с ним, резко оборвал его:

– Ну ты, Дима, подлец! Что за выпады такие оскорбительные?

– Да ну тебя, не вяжись! Подумаешь, что тут такого я сказал, – равнодушно и вновь с ухмылкой сквозь зубы бросил Дмитрий.

– Вот как?

– Да-да, именно так!

Кинув взгляд на зарвавшегося слева от себя соседа, в разговор включился Подольских. Он весь побагровел от возмущения.

– Ты что каркаешь! Спятил что ли? Ничего так и не понял, что вести себя надо поприличней! – воскликнул он и, сдвинув к переносице брови, тут же заехал Дмитрию подзатыльник.

Тот вначале попытался вскочить и поднял руку, чтобы дать сдачи, но увидев напротив суровый взгляд сержанта Волкова, со злостью махнул рукой.

– Да ну вас всех! – выразился он и заёрзал, хлопая себя ладонями по коленам, не зная, как продолжить разговор.

Наблюдая за происходящим, я случайно раскусил горошину перца, спрятавшуюся в шурпе. Во рту сжалось, но, стараясь внешне сохранить самообладание, пока молчал. Про себя решил немного выждать и выслушать, что скажут другие.

– Слушай, а ведь ты доиграешься, – резко высказал бойцу сержант Волков и, обернувшись ко всем сидящим, покачав головой, добавил:

– Да, поведение его граничит с неблагоразумием, даже с глупостью. Видимо, просто не понимает, с кем имеет дело, и не отдаёт себе отчета.

Тут в дело вмешался и сержант Раздеваев. Он, в свою очередь, распрямил плечи, покосился на солдата, но не стал его воспитывать, а тихо и сурово сказал:

– Зря ты это так! Застегнись и приведи себя в порядок! А язык свой заткни в одно место, шут гороховый, не то ответишь за это. Найдём методы.

У Дмитрия сразу же испуганно забегали глаза.

– Пацаны, да это ж я… просто так… пошутил. Больше не буду, – бормотал он, с усилием изображая на лице улыбку.

Осознавая наконец, что брякнул лишнее, он встал, бросая взгляд на окружающих, в ожидании поддержки сослуживцев. Его губы вытянулись и затрепыхались в готовности что-то сказать. Поняв, что её не дождется, он весь съёжился, вобрав голову в плечи, и растерянно посмотрел на меня, на старика и окружающих, видя осуждение всех.

Сержант Раздеваев ухмыльнулся и довольным голосом, кивнув в сторону, произнёс:

– Видали, какой неприязненный. А ну-ка садись!

Дмитрий присел, тупо уставившись в землю, а затем с каменным лицом начал смотреть по сторонам таким видом, будто наступил конец света.

Старик не ожидал услышать в свой адрес такую колкость и обидные для него слова. На одно мгновение в обращённом на меня взгляде промелькнуло что-то похожее на обиду или упрёк. Он попытался улыбнуться, но помрачнел, опустив голову.

Я понял, что пора уже мне самому разрядить обстановку и надлежащим образом отреагировать на нелепую остроту и подковырку солдата. С его стороны это было оскорблением чести и достоинства человека.

– Прекратите задавать глупые вопросы, дорожите гостеприимством, – вмешался я. – Чтите свою честь и достоинство! Не порочьте звание советского солдата… Самый уважаемый старейшина кишлака прошёл очень тяжёлую, но достойную жизнь, что позавидовать можно. Цените это и не говорите глупостей.

В воздухе повисло напряжённое молчание, и только шум ручья во дворе да потрескивание угольков поленьев в костре пытались немного его нарушить.

– Простите, достопочтенный Муатабар-ага, за глупый вопрос со стороны солдата, – вновь прервав молчание, продолжил я, обернувшись к старику.

– Да у него постоянно язык опережает разум. Видно, в детстве кирпич на голову упал, – с подковыркой уже в адрес Дмитрия добавил рядовой Турсунов.

Старик держался даже более сдержанно, получше усаживаясь и пристально глядя на реакцию окружающих. Такого резонанса и общего осуждения коллектива старейшина Муатабар тоже не ожидал. Выждав немного, он спокойно махнул рукой, а затем встал и не спеша стал говорить:

– Я не обижаюсь. Вижу, что аскер [4] пошутил. Но, мне приятно, что у вас такой дружный коллектив. Однако не будем упрекать этого юношу, смеяться над ним. Все мы под богом нынче ходим. Мудрость приходит с годами…, – после чего провёл левой рукой по серебристой бороде и, поднявшись с места, подняв обе руки к небу. Развернувшись на восток, его взгляд утёрся в белоснежные хребты гор. Голос старика приобрёл повелительный оттенок. Все встали и уставились в сторону скального массива, освещаемого тусклым светом только что выглянувшей из-за тучки луны.

– Вздохнём полной грудью вот это прекрасный горный воздух, вспомним всё доброе, приятное… Попросим у всевышнего, чтобы у каждого сбылись самые светлые, сокровенные мечты, чего желает человеческая душа. Ведь говорят же, что хорошее желание это уже половина дела.

Он улыбнулся доброй, загадочной улыбкой и, присаживаясь, раскрыл ладонь, на которой вновь зажглась ярко-красная эмаль. Глядя на алую переливающуюся в бликах костра пятиконечную звезду, старик восторженным голосом продолжил:

– А мне вот её в конце двадцатых годов подарил высокого ранга красный командир. Тогда на севере Афганистана мне пришлось, совместно с одним из отрядов красноармейцев, сражаться против мятежников и банд басмачей Ибрагим-бека. Служил тогда я в афганской армии… – Старик, бережно укладывая звезду обратно в кошель, задумался, покачал своею седою бородою, прикрыл глаза и поморщил лоб, видно пытаясь что-то вспомнить.

В бликах огня морщины на его лбу казались более глубокими. Через десять секунд он открыл глаза, протёр лоб, вновь повернулся к рядовому Турсунову и шепотом заговорил с ним на фарси. После чего они встали и, кивнув мне, что, мол, сейчас опять на время отлучатся, ушли в дом.

Через некоторое время двери распахнулись и в одной руке с лампой, а в другой – с какими-то документами показался старик. За ним вышел Турсунов, держа в руках два ружья. Старик, радостно улыбаясь, стал показывать свои фото в молодости, где он был в афганской военной форме. Ещё несколько фотографий были в кругу красноармейцев в городе Ташкенте, одно фото – среди большой группы вооружённых людей на общем снимке перед воротами Мазари-Шарифа. Здесь были и снимки строительства гидроэлектростанции в Суруби, где старик Муатабар в то время работал мастером.