Старик и талисман - Скрипель Александр - Страница 10

«Красиво, экзотика, много интересного можно увидеть вокруг», – подумал я, смотря на окружающее меня вечернее пространство вокруг кишлака. С площадки его двора всё вокруг хорошо просматривалось. Я вновь кинул взгляд в сторону старика. Тот что-то сказал Турсунову, после чего они вдвоем направились в дом. Через несколько минут они вышли с чашками и большой миской, в которую старейшина кишлака Муатабар начал выкладывать парное и душистое разваренное мясо. В воздухе от него пошел такой аромат, так вкусно запахло, что засосало под ложечкой.

– Ну вот и готово! Прошу всех присаживаться! – пригласил старик, пробуя на вкус ложкой сочное блюдо.

Я подошёл к солдатам, которые расступились, предлагая присесть. Достав свой котелок, я уселся в центре, оставив место для старика и моего переводчика Турсунова. Бойцы тоже приготовили котелки и ложки, с нетерпением ожидая приема пищи.

– Итак, пацаны, дождались мы наконец за всю свою службу праздника живота? – с юмором произнёс сидящий напротив младший сержант Курмашев, приложив руку к животу.

– Это точно! Согласитесь, пацаны… – во весь рот до самых ушей заулыбался рядовой Подольских.

Их тут же поддержали другие. Среди бойцов начали царить веселье и шутки.

– Само собой. Ведь ещё час назад не думали и не гадали о таком, – промолвил сержант Волков.

– Даже наше подсознание интуитивно не предвещало такой роскоши в наших условиях, – проговорил рядовой Подольских.

– Совершенно верно! Только вот давай, Турсун, поживее черпаком работай, да и держи его правильно, а то прольёшь мимо котелка, – стал поторапливать и подсказывать Турсунову рядовой Джанов.

– А ты уймись, больно много знаешь, да?.. И не спеши вперёд. Дойдет и до тебя очередь! – высказал Турсунов, разливая кому в пиалы, а кому в котелки горячую шурпу.

В это же время рядовой Балахонов раскладывал по котелкам мясо, а старик Муатабар раздавал поджаристые в тандыре лепёшки. Все это будоражило аппетит, и бойцы, несмотря на усталость, улыбались в ожидании своей очереди, внимательно следили, как шустро Турсунов орудует черпаком.

– Эх бы стопочку к такому ужину, – зажмурив глаза, прихлебывая с пиалы ароматную шурпу, мечтательно пробормотал рядовой Иконников.

– Это точно! Почему же нам здесь, товарищ старший лейтенант, как в годы Великой Отечественной, не выдают фронтовые сто грамм? – повернувшись ко мне, спросил рядовой Подольских. – Алкоголь здесь, в этих условиях, противопоказан. Он может привести к отягчающим последствиям и потерям личного состава, – строгим тоном ответил я.

– Тут и так у многих мозги набекрень, а представьте, если ещё добавить водки, или шаропчика… что тогда будет… – высказал своё мнение сержант Раздеваев и добавил: – Давайте, пацаны, мяско с шурпой наяривайте, такого может быть больше и не будет до конца нашей службы.

В ответ бойцы оживились, азартно гремели и жадно скребли ложками по своим котелкам, расхваливая жирную шурпу и наваристое вкусное мясо. Некоторые уже накладывали себе по второму разу. – Вот это да… Наедимся впрок… от пуза… – причмокивая и поглаживая свой живот, медленно, закрыв от удовольствия глаза, опять промолвил Джанов.

– О-о-о… Да я вижу, что у тебя пузо может растягиваться, словно меха аккордеона, – рассмеялся сержант Раздеваев.

Глядя на Раздеваева, который так живо и весело подковырнул Джанова, все вокруг расхохотались.

Однако тот не растерялся, но немного сконфуженно ответил:

– Ничего, у меня аппетит отменный, да уж и у каждого, считаю, организм выдержит и по три порции.

Слушая их, сидящий рядом с Джановым белобрысый боец, засунув в рот большой кусок мяса, хотел что-то, видно, добавить. Он, урча и мотая головой, невнятно про себя промямлил какие-то слова и поперхнулся… Увидев его скорченное лицо, сидящие вокруг вновь прыснули от смеха. Чтобы не рассмеяться, я откусил лепешку, бросил в рот кусочек мяса и, сохраняя спокойствие, стал старательно жевать.

Старик тоже добродушно заулыбался, глядя на солдата, но ничего не сказал.

– Дед, а дед, попробуй вот нашей красной рыбы, просто объеденье. Без неё мы бы в Афгане не выжили, – улыбаясь во весь рот, предложил рядовой Исмаилов, протягивая старику открытую банку кильки в томатном соусе.

Старик осторожно поставил на плоский камень свою пиалу, взял банку, зачерпнул ложкой маленькие кусочки рыбных консервов, положил в рот и проглотил, но больше кушать не стал, отложив банку в сторону. Через минуту он сузил глаза и поморщился:

– Во рту горько, животу тяжко. Как вы ее едите? В такую банку загнать рыбу, причем такую еще маленькую… Свежую и большую её надо есть или сушёную…, – старик взял пальцами кусочек мяса и стал медленно его жевать.

Дальше ужинали молча. Уставшие и голодные бойцы не торопясь уплетали мясо с аппетитными лепёшками, греясь от печки-жаровни и открытого огня между камнями, где только что стоял казан.

Сидели, подвинув ноги к огню, чтобы просушилась обувь. Шапки-ушанки были вывернуты наизнанку и надеты на теплые камни, но оружие держали под рукой, чтобы быть в готовности ко всему.

Я наблюдал за стариком Муатабаром, как тот держал лепёшку. Он дорожил каждой её крошкой, даже подбирал упавшие с камней. Шурпа была сытная, с добавкой риса, и старик её, как все, просто медленно отхлебывал, а затем взял ложку, подставляя под неё ладонь левой руки, боясь обронить даже крупинку.

«Надо же так? – подумал я. – А ведь он щедро, не скупясь, встретил нас, но вот эта бережливость, видно, воспитана всей его многотрудной жизнью». Мне хотелось завести с ним разговор, узнать о нём больше, ведь нас предупреждали, что старик знает много интересного, но пока не спешил.

Если наши солдаты ели только мясо без костей, а кости бросали в одно место для собак его брата муллы Хайруллы, то старик кости не бросал. Он молотком раздалбливал их и высасывал ароматный мозг, только затем бросал в отходы. Рядовой Турсунов в это время, как я понял, по просьбе старика следил за тем, чтобы поддерживать огонь. После того, как бросил последнее полено в костёр, он что-то сказал старику на языке фарси. Старик Муатабар кивнул головой, после чего Турсунов направился в сарай и принес оттуда ещё охапку дров. Подложив дрова, от набрал с колодца воды и поставил на огонь большой, черный от копоти чайник.

Над ущельем и в долине уже наступала тёмная, немного туманная и прохладная ночь. Тускло белели высокие хребты гор, освещённые лунным светом. Месяц в это время находился в фазе «Растущая луна». Чёрное небо, с редкими облаками, прорезали падающие с огнистыми полосами звезды. А перед нами во дворе дома от лёгкого ветерка слышен был шум раскидистых веток высоких деревьев.

Время от времени где-то внизу в долине слышались выстрелы и в воздух взлетали осветительные ракеты. Вдруг, рядом в сарае, раздался шум, а затем какой-то грохот. Бойцы мгновенно вскочили, вскинув наперевес автоматы, но старик опять кивнул и что-то сказал на своем Турсунову. Они направились к сараю. Я последовал за ними. Войдя в хлев, увидел, что козы тянулись за высушенной травой и поломали изгородь. Заметив старика, они заблеяли, но от стога с травой не уходили. Старик хворостиной, с помощью Турсунова загнал их обратно, укрепил изгородь, а в стойло положил сена. Напротив, за другой изгородью, лежали, не обращая внимания, овцы, а ещё дальше, видно, были куры.

– А вы один справляетесь с таким хозяйством? – поинтересовался я.

– Справляюсь, пока есть силы. Ханум [3] в Кабул уехала к сыну. Правнуки с младшим внуком со мной жили, но неспокойно в настоящее время, поэтому перебрались в Суруби. На электростанции там работают три моих сына и пятеро внуков. Они продолжают мои традиции, ведь я много лет там сам трудился, – стал рассказывать старик, пока мы возвращались обратно.

Когда мы вернулись обратно, бойцы в это время о чём-то беседовали, дымили сигаретами, а некурящие пили горячий обжигающий чай.

– Закури дед! – протянул ему пачку «охотничьих» младший сержант Курмашев.