Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 3

Надо быть осторожным. Надо ходить и оглядываться. Не задерживаться в темных дворах.

Надо быть очень осторожным.

Я повторил это про себя дважды, и вдруг услышал шаги.

Мягкие. Осторожные. Будто кто-то поднимался по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями, и у него это почти получалось — почти, потому что наша лестница скрипела на каждом шагу, и заставить её замолчать не смог бы никакой акробат.

Я замер.

Шаги приближались. Третий этаж. Площадка. Поворот. Четвертый этаж.

Это шел не Николай Степанович — тот ступал тяжело, по-военному, каблуками. Не Прохор — у слесаря походка быстрая, через две ступени. Не Федор — дворник шаркал. Не Полина, не Графиня, не Крестов и не кто-то еще из жильцов. Я уже выучил каждого из них по звуку шагов.

Этот человек был чужой. Кто мог явиться за мной на ночь глядя⁈

Шаги остановились у моей двери. Пауза — секунда, две, три. Я лежал не двигаясь, даже дыхание задержал.

Стук. Негромкий, костяшками пальцев, три коротких удара.

Я сел на кровати.

* * *

Глава 2

…Я открыл дверь рывком, пожалев, что в руке нет чего-нибудь увесистого в качестве оружия.

На пороге стоял незнакомый человек лет пятидесяти, в темном сюртуке. Лицо продолговатое, выбритое до синевы, с тяжёлыми мешками под глазами. Он держал шапку в руках.

— Вадим Александрович Дмитриев? — спросил он негромко.

— Допустим.

— Меня зовут Михаил. Я камердинер Аркадия Львовича Чарского. Артиста Императорских театров, — добавил он, заметив, что имя не произвело на меня никакого впечатления.

Да, не произвело. Я понятия не имел, кто такой Аркадий Львович Чарский. А Императорские театры, это Мариинский, Александринка, Михайловский. Ну молодец Аркадий Львович, высоко пролез.

— Чем обязан? — спросил я.

Михаил чуть наклонил голову.

— Аркадий Львович третий день не встаёт. Спина. Доктора были — не помогли. Ему порекомендовали вас, сказали, что вы… умеете. Аркадий Львович просит приехать.

— Кто порекомендовал?

— Этого не знаю. Аркадий Львович сказал: «Найди Дмитриева на Суворовском, восемнадцать». Извозчик ждёт внизу.

Я усмехнулся про себя. Артист. Спина. Порекомендовали. Ну, если артист, то я даже знаю, кто порекомендовал. Настя. Больше некому.

— Подождите минуту.

Я закрыл дверь, причесался. Посмотрел на себя в зеркало. Синяк потихоньку нарисовывается. Ну и пусть. Я не на приём к великому князю собираюсь.

Мы спустились. У ворот действительно ждал извозчик — небедная пролётка с откидным верхом. Михаил молча открыл мне дверцу, сам сел рядом с возницей.

Ехали недолго. Извозчик свернул с Литейного на Фурштатскую и остановился у четырёхэтажного дома с лепниной на фасаде и чугунным козырьком над парадной. Дом был не аристократический, но богатый — из тех, где живут преуспевающие адвокаты, модные доктора и артисты первого ряда.

Михаил провёл меня через парадную лестницу — ну очень чистую, с ковровой дорожкой, бронзовыми прутьями, на второй этаж. Квартира оказалась просторной, с высокими потолками. В прихожей пахло духами и табачным дымом, на стене висело несколько афиш в рамках — я разглядел фамилию «Чарский» крупным шрифтом.

Михаил открыл дверь в гостиную.

На широком диване с бархатной обивкой, среди вороха подушек и смятых пледов, лежал мужчина лет тридцати пяти. Лицо у него было выразительное, ничего не скажешь. Для сцены самое то что нужно. Высокий лоб, чёрные вьющиеся волосы с проседью на висках, тонкий нос с горбинкой, тёмные глаза с влажным блеском.

Рядом стояла молодая женщина — видимо, жена — миловидная блондинка с испуганными голубыми глазами. Она прижимала к груди кружевной платок так, будто муж умирал от чахотки, а не валялся с болью в спине.

— Вот он! — воскликнул Чарский, увидев меня, и попытался приподняться, но тут же скривился и рухнул обратно. — Ради бога, спасите меня! Мне сказали, вы умеете это делать. Я знаю, я чувствую — вы сумеете! Третий день лежу как бревно… Нет, хуже бревна! Бревна не испытывают такую боль!

Даже голос звучал, как на сцене. Мелодраматично, с пафосом. Раненый на дуэли герой. Погибаю, но не сдаюсь. Хотя нет, похоже, что уже сдается.

— Аркадий, не кричи, — громко прошептала жена. — Тебе сейчас вредно!

— Я не кричу, Лидочка, я страдаю! Это разные вещи!

Я подошёл ближе.

— Аркадий Львович, расскажите, когда началось.

— Три дня назад. Репетировали «Гамлета». Сцену с могильщиками. Я наклонился поднять череп — и вот. Как будто кто-то всадил нож между лопаток. С тех пор не могу разогнуться. Ни стоять, ни сидеть. Только лежать. И то не на всяком боку.

— Доктора что говорили?

Чарский махнул рукой с таким трагизмом, словно безуспешно отмахивался от судьбы.

— Первый сказал — невралгия. Велел мазать ментоловой мазью и класть горчичники. Второй сказал — воспаление мышц, прописал салицилат натрия и полный покой. Третьего я уже не стал звать. Хотя советовали, говорили, он какой-то эликсир собственного изобретения продает. Толстый такой доктор, огромный. Забыл фамилию.

— Извеков, — усмехнулся я. — Нет, от его эликсира облегчение будет только кошельку, а не организму.

— Верю! — сказал Аркадий. — Ничего мне не помогло! Салицилат — как вода, хотя и противная. Горчичники жгут, а толку — ноль. Мазь только зря пахнет аптекой! А у меня через неделю премьера! Караул!

— Покажите, где именно болит.

Он с видимым усилием приспустил халат с правого плеча. Я осторожно ощупал трапециевидную мышцу, ромбовидные, длиннейшую мышцу спины. Чарский при этом стонал и вздрагивал.

Вот она.

Справа, между лопаткой и позвоночником, примерно на уровне шестого-седьмого грудного позвонка, пальцы нащупали то, что я ожидал: плотный, каменный узел размером с фасолину. При надавливании Чарский вскрикнул и дёрнулся.

— Тут?

— Да! Вот тут! Именно тут! Это оно!

Я надавил чуть сильнее и провёл пальцем вдоль мышечного волокна. Вся правая паравертебральная мускулатура была напряжена как доска. Классическая картина. Миофасциальный синдром — мышца вошла в спазм, стянулась, образовала триггерную точку, и теперь этот узел, как заклинившая шестерёнка, держал всю спину в тисках. Фасция (соединительнотканная оболочка) слиплась с мышечным брюшком, пережала сосуды, отёк нарастал, замыкая порочный круг: спазм — боль — ещё больший спазм.

Ни салицилат, ни мазь, ни горчичники тут не помогут. Нужно механически разрушить узел. Раздавить триггерную точку, отодрать фасцию от мышцы, восстановить кровоток. И для этого мне нужен был один простой предмет.

Ой, как сейчас все удивятся.

— У вас в доме есть скалка?

Повисла тишина.

Чарский уставился на меня. Лидочка — тоже. Михаил, стоявший у двери, вытаращил округлившиеся глаза. Чем-то это напомнило финальную сцену гоголевского «Ревизора», когда все актеры от неожиданности замирают на сцене.

— Скалка? — переспросил Чарский изменившимся голосом. — Которой кухарка тесто раскатывает?

— Именно. Деревянная, гладкая, без трещин.

— Не меня ли вы, я извиняюсь, раскатать решили⁈

— Вы удивительно догадливы. Именно вас. Поверьте, так надо.

Чарский двумя руками схватился за сердце, но ничего больше не сказал. Жена с опаской повернулась к Михаилу. Тот, надо отдать ему должное, сохранив непроницаемый вид, быстро исчез и через несколько минут вернулся со скалкой — добротной, берёзовой, с потемневшими ручками.

— Превосходно, — я взял её, повертел в руках. — Аркадий Львович, вам надо будет лечь на живот.

— На живот?

— На живот. И на что-нибудь твёрдое. Диван не годится — слишком мягкий. Есть у вас стол?

— В столовой, — пролепетала Лидочка.

— Постелите на стол одеяло в два слоя.

Она выбежала из комнаты. Михаил помог Чарскому подняться — тот охал, стонал и хватался по очереди то за спину, то за сердце, и мы перешли в столовую. На длинный дубовый стол легло сложенное одеяло. Чарский забрался на стол с помощью Михаила и лёг лицом.