Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 2

— О! — Графиня повернулась ко мне. На её лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Как удачно. Мы тут как раз с Тимофеем, — она кивнула на парня, — говорили о десятой квартире.

Тимофей стянул картуз, обнажив коротко стриженную русую голову, и неуклюже кивнул.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Он штукатур, — продолжила Графиня. — Работает на стройке. У него ещё товарищ есть, Егор. Они уберут всю эту дрянь из десятой, вы только скажите, как это сделать по уму.

Я хотел ответить, но Графиня вдруг замолчала на полуслове и оглядела меня — сначала быстро, потом внимательнее. Взгляд задержался на моём пальто, перешёл на брюки, на ободранные пальцы, а потом поднялся к лицу.

— Это что у вас? На скуле-то… Синяк! И руки… И одежа! Что случилось?

Рассказывать ей о террористе я не собирался.

— Грабители напали, — сказал я. — Здесь, неподалеку.

Графиня посмотрела на меня с тем выражением, с каким мать смотрит на ребёнка, который врёт, и врет очень глупо.

— Грабители? Средь бела дня? Тут?

— Да, — я пожал плечами. — Двое. Кое-как отбился.

— Ну, вижу, что отбились, — сказала она и тряхнула головой. — Ладно, неважно. Живы — и слава Богу.

Тимофей стоял молча.

Я повернулся к нему.

— Ты раньше плесень… гниль со стен убирал?

— Приходилось, — ответил он. — В подвалах. На Васильевском стену перекладывали, там тоже чёрное было. Хозяин велел просто замазать, но оно через месяц опять полезло.

— Вот именно, — сказал я. — Если просто замазать, она вернётся. Тут нужно по-другому. Пойдёмте, я покажу квартиру, и объясню, что делать.

Мы втроем поднялись на четвёртый этаж и зашли в квартиру. Я зажег электричество и начал срывать обои со стен.

Квартира, лишаясь обоев, начала выглядеть совсем скверно. Стены сплошь были покрыты чёрным ковром плесени. Грибок глубоко пророс в штукатурку, кое-где расползся по потолку.

— О как, — сказал Тимофей. — Много этой дряни.

— Здесь жильцы болели. Постоянно, — сказал я. — Короче говоря, эта чернота ядовитая. Её нужно убрать целиком, до основания. Не замазать, а именно убрать. Иначе она опять прорастёт.

— Понял, — кивнул Тимофей. — Скоблить?

— Да. Первое: содрать все обои. Все, до единого клочка. Второе: соскоблить плесень. Не просто верхний слой — всё, что отстаёт. Клеевую краску, старую побелку — всё снять. Если чернота ушла глубоко в штукатурку, скоблить до кирпича.

— Третье: после зачистки промыть стены карболкой. Промыть, дать высохнуть. Потом промыть ещё раз. Я сам куплю в аптеке. Четвёртое: после того как стены просохнут — а это важно, нельзя торопиться, нужно подождать хотя бы два-три дня — побелить известью, а потом проштукатурить. Известь сама по себе убивает грибок, это дополнительная защита. И уже поверх можно клеить новые обои. Но не раньше, чем всё полностью высохнет.

— Ладно, — Тимофей убрал листок в карман. — А по деньгам… Мы с Егором за полтора рубля в день работаем. На двоих. Тут дня на три-четыре, если по уму делать.

Я посмотрел на Графиню.

— Разумно, — сказала она. — Только чтоб работали, а не водку во дворе пили.

Тимофей поджал губы, но промолчал.

Мы спустились вниз.

— Аптека Грюнберга на углу с Четвёртой Рождественской ещё открыта, — сказала Графиня. — Сходите сейчас. Там подешевле будет.

Она сунула руку в карман поддевки и вытащила смятый рубль.

— Вот. На карболку хватит, я знаю цены.

Она уже сунула мне бумажку в руку и развернулась к Тимофею.

— Ты иди с ним. Поможешь донести.

Аптека Грюнберга оказалась маленькой, с тусклой витриной, в которой стояли разноцветные склянки. Над дверью — облупившаяся вывеска с золотыми буквами «Аптека» и нарисованная чаша со змеёй.

За прилавком, как я понял, стоял сам Грюнберг — немолодой, сутулый человек с пышными бакенбардами и в круглых очках, съехавших на кончик длинного носа. Он довольно мрачно смотрел на нас поверх очков.

— Добрый вечер, — сказал я. — Мне нужна карболовая кислота. Много.

— Много — это сколько? — Грюнберг поправил очки.

— Фунтов пять. Лучше шесть.

Грюнберг моргнул. Потом посмотрел на Тимофея — тот стоял рядом, с картузом в руках, — и перевёл взгляд обратно на меня. Мой вид, надо полагать, совсем не внушал доверия: грязное пальто, ссадины на руке, кровоподтёк на скуле.

— Шесть фунтов карболовой кислоты, — повторил он медленно. — Позвольте спросить — зачем вам столько? Понимаете, времена сейчас неспокойные…

— Плесень, — сказал я. — Квартира заражена грибком. Нужно обработать стены после зачистки.

— А-а, — лицо Грюнберга прояснилось. — Плесень. Понимаю. Да, карболка тут хорошо. Только на пять процентов будете разводить или крепче?

— Пять процентов для стен. Если останется — разведу слабее для обработки пола.

Грюнберг кивнул с одобрением, как будто я сдал экзамен. Увидел, что я, несмотря на свой немного странноватый внешний вид, человек понимающий.

— У меня чистая, аптечная, — он повернулся к полкам. — Могу предложить и техническую, она дешевле. Для стен разницы не будет.

— Техническую, — сказал я. Рубль Графини — не те деньги, чтобы шиковать. Да и какая разница.

Грюнберг исчез за стеллажами. Было слышно, как он двигает склянки, бормоча что-то себе под нос. Вернулся с двумя большими бутылями тёмного стекла.

— Вот. Шесть фунтов, с хвостиком. Восемьдесят копеек за всё. Техническая, но добротная, здешнего завода.

Он поставил бутыли на прилавок.

Грюнберг отсчитал сдачу, завернул бутыли в грубую бумагу и перевязал бечёвкой. Тимофей подхватил обе.

— Только осторожнее, — Грюнберг поднял палец. — Не расплескайте. И форточки откройте, когда работать будете. В больших количествах ее пары вредные.

— Учтём, — сказал я. — Спасибо.

Мы поставили карболку в квартиру, я прикрыл дверь, попрощался с Тимофеем.

Потом пришел к себе и первым делом проверил мои дыни с пенициллином. Вот он, родной, растет уже. Быстрее, чем я думал. Хоть какие-то хорошие новости.

Я стянул ботинки и лёг не раздеваясь, на кровать.

Потолок надо мной был в трещинах — мелких, ветвистых, похожих на высохшее русло реки. Я разглядывал эти трещины, словно в них можно было прочесть что-нибудь полезное. Например, где взять денег на следующий месяц.

Подведем итоги, Вадим Александрович.

Квартира номер десять — будет. Графиня дала денег на штукатуров и карболку, Тимофей с коллегой завтра начнет обдирать стены. Через неделю можно будет переехать. Две комнаты вместо одной каморки, место для стола, для шкафа, для нормальной работы. Плата та же.

Но большой вопрос, где взять денег даже на нее.

Двери медицины, как пообещал Извеков, передо мной закрыты.

Ну, посмотрим. Мало ли что обещают в припадке ярости. Жизнь — штука извилистая, и даже у толстых докторов с дядей в Департаменте МВД влияние не безгранично. Петербург — город большой. Больницы, клиники, частные практики, благотворительные лечебницы, фельдшерские пункты при фабриках… Найдется что-нибудь. Должно найтись.

Но это я так себя успокаивал, и знал, что успокаиваю.

Потому что Извеков — не просто разозленный толстяк. Извеков — человек очень мстительный. Это я и так понял, да и Костров мне говорил.

Ладно. Допустим, медицина подождет. Временно. Надо просто на что-то жить, пока всё не уляжется. Можно пойти письмоводителем в контору, можно репетиторствовать — гимназический аттестат позволяет натаскивать купеческих детей по арифметике и грамматике. Платят за это, конечно, гроши, но на хлеб и квартиру хватит. А дальше видно будет. Дальше всегда видно.

Но есть еще кое-что, о чем не хочется думать, но думать надо.

Кудряш.

У Извекова есть не только связи в медицинском мире. У Извекова есть Леонид Кудряш, человек с перебитым носом и навыками, приобретенными не в университете. И Кудряш на меня зол — отдельно, лично, помимо всякого Извекова.