Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 4

На лице было написано что-то вроде «моя душа предчувствия полна».

Что ж, предчувствия его не обманули.

— Должен вас предупредить, — сказал я, закатывая рукава. — Будет очень больно. Будете страдать, как шекспировские персонажи. А то и сильнее.

Чарский повернул голову. На лице — гримаса ужаса.

— Насколько сильнее⁈

— Настолько, что будете просить меня прекратить. Не слушайте себя. Терпите. Это продлится минут пять, не больше.

— Боже мой, — прошептала Лидочка. — Пять минут — это целая вечность!

— Может быть, вам лучше выйти, — мягко сказал я ей.

Но она не вышла. Села на стул в углу и сцепила пальцы.

Наверное, она тоже из театральной среды.

Я положил скалку поперёк спины Чарского, чуть выше обнаруженного узла, и медленно, с нарастающим давлением, покатил вниз.

Чарский взвыл и вцепился в края стола побелевшими костяшками пальцев. Лидочка охнула и прикрыла рот ладонью. Красивая она девушка, однако. Сильные эмоции ей очень идут.

Я продолжал. Скалка давила на каменную мышцу, миллиметр за миллиметром продавливая спазмированную ткань. Я чувствовал, как твердый узел под деревом. Фасция, слипшаяся с мышечным брюшком, не хотела отдавать своё. Я навалился сильнее, прокатывая скалку вдоль волокон, от позвоночника к лопатке.

— Прекратите! — хрипел Чарский. — Ради всего святого!

— Терпите. Половина осталась.

Лоб у него покрылся потом. Он стиснул зубы и замычал. Лидочка отвернулась к стене.

Я прошёлся по всей правой паравертебральной группе — от ромбовидных до нижнего края трапеции. Каждый проход скалки выжимал из пережатых тканей застоявшуюся кровь, ломал спайки между фасцией и мышцей, разминал зернистые уплотнения. Под моими руками каменная доска постепенно превращалась в живую мышцу — я ощущал, как волокна начинают поддаваться и дышать.

Когда я добрался до главного узла и с силой прокатил через него скалку, Чарский вскрикнул так, что Михаил шагнул вперёд, будто собираясь спасать пациента от злого доктора.

Ещё один проход. И ещё. Что-то будто щелкнуло под скалкой. Это был не костный хруст, а мягкий, вязкий, как будто лопнул тугой пузырь.

Я убрал скалку.

Чарский лежал, тяжело дыша. Секунд десять он не шевелился.

— Аркадий Львович, — сказал я, — попробуйте медленно сесть.

Он осторожно оперся на руки. Сел. На лице застыло странное выражение — смесь изумления и недоверия. Он медленно повёл правым плечом. Повёл левым. Осторожно повернул корпус вправо, потом влево.

— Подождите, — сказал он тихо. — Подождите…

Он слез со стола. Выпрямился в полный рост. Наклонился вперёд — медленно, пробуя, и замер в такой позиции.

— Не болит, — сказал он. Голос у него уже был другой — тихий, растерянный, без всякой театральности. — Лидочка, золотце, солнышко, любовь моя, у меня не болит. Совсем не болит. Вот тут, — он потрогал спину, — тёплая ломота, как после бани. А ножа нет. Три дня в меня злодейкой судьбой был воткнут нож, но теперь пропал.

Лидочка вскочила и всплеснула руками.

— Аркадий, любовь моя!

— Поверить невозможно, — он разогнулся и снова согнулся. Лицо его засияло, как полуденное солнце в Африке. — Это же чудо! Это настоящее чудо! Скалкой! Вы вылечили меня кухонной скалкой!

Он схватил мою руку обеими ладонями и стал трясти ее, как терьер пойманную крысу.

— Миша! — крикнул он. — Миша, ты видел? Скалкой! Фантастика!

Миша позволил себе сдержанную улыбку.

— Два-три дня не делайте резких движений, — сказал я, высвобождая руку. — Не поднимайте тяжёлого. Спите на жёстком. Если через неделю не вернётся — значит, прошло окончательно.

— Черепа больше поднимать не буду, — пообещал Чарский. — Пусть могильщик сам держит. Миша!

Михаил уже протягивал ему бумажник. Чарский раскрыл его и вытащил три красные десятирублёвые бумажки.

— Вот, возьмите. И не спорьте!

Тридцать рублей. Однако!

— Благодарю вас, Аркадий Львович.

— Нет, это я вас благодарю! А скалку эту, — он поднял берёзовый цилиндр со стола и покачал его в руке, — я теперь буду носить с собой. Как талисман. Нет — как реликвию! Я буду рассказывать всем: вот этой скалкой меня спас от смерти молодой доктор с Суворовского!

— Не от смерти, — скромно поправил я. — От спазма.

— От спазма, от смерти — какая разница! Три дня я был мертвец, а теперь — жив, хахаха!

Лидочка проводила меня до двери. В прихожей она тихо сказала:

— Спасибо вам. Он уже начал говорить, что карьера кончена и всё пропало. Я не знаю, что было дальше!

— Представляю, — сказал я. — Если боль вернётся — пришлите Михаила.

Мне предложили доехать назад на извозчике, но я отказался, опять захотел пройтись. Мысленно усмехнулся — только что решил, что нужно избегать темных ночных переулков, и опять за свое. Нехорошо, но ладно. Позволю себе неправильный поступок.

Тридцать рублей лежали во внутреннем кармане сюртука. На первое время хватит. Есть время подумать, поискать, осмотреться. Не придётся завтра же бежать наниматься в писари.

Настя. Конечно, это была Настя. Актёр, спина — кто ещё мог порекомендовать? Она видела, что я умею. На себе почувствовала и запомнила. И при случае сказала кому нужно. Спасибо тебе, подумал я. Где бы ты сейчас ни была.

Я свернул в арку своего двора, поднялся к себе и запер дверь.

…Я проснулся от того, что в окно ударил порыв ветра — стекло задребезжало в рассохшей раме, и по комнате потянуло сыростью.

Я сел на кровати и потер лицо ладонями. Вчерашний визит к Чарскому — это удача, случайность, подарок судьбы и Насти. Но строить жизнь на случайностях нельзя. Нужна система, нужен план.

Он у меня появился. Точнее, не план, а авантюра. Но я попробую.

Самостоятельно заявиться в Военно-медицинскую академию и поговорить об экстернате.

В принципе, я ничего не теряю. Поступить на общих основаниях я в этом году не смогу — экзамены проходят летом.

Я встал, подошел к умывальнику. Университетский устав тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года формально допускал испытание на звание лекаря для лиц, подготовившихся самостоятельно. Военно-медицинская академия — учреждение военного ведомства, но принимала и вольнослушателей, и гражданских студентов. Конференция академии — ее ученый совет — имела право допускать к испытаниям. Имела право… Формально.

Я умылся, вытерся жестким полотенцем и посмотрел на себя в зеркало. Двадцатипятилетний мещанин. Ни протекции, ни связей, ни денег. Диплом гимназии — и всё. Зато в голове — пятьдесят с лишним лет хирургической практики, знание микробиологии, фармакологии, патофизиологии и еще двух десятков дисциплин, о которых здесь имеют понятие весьма отдаленное.

Только об этом никто не знает. И никому нет до этого дела.

Я открыл шкаф. Выбор одежды был, мягко говоря, небогатый: два сюртука — один совсем потертый, рабочий, второй чуть поприличнее. Сорочки — три штуки, из которых одна была чистой и свежей, отданной на прошлой неделе прачке. Я достал ее, придирчиво осмотрел. Воротничок слегка обтрепался, но ткань белая, крахмал держится. Сойдет. Надел лучший сюртук, почистил щеткой, застегнул все пуговицы. Брюки отгладил накануне, положив под матрас — старый армейский способ. Ботинки начистил ваксой до тусклого блеска. Галстук повязал аккуратным узлом.

Снова посмотрел в зеркало. Бедновато, но чисто. Не оборванец, не пьяница — молодой человек из приличной, хоть и небогатой семьи. Большего из этого гардероба выжать было невозможно.

Достал гимназический аттестат, развернул. Латынь — «отлично», математика — «отлично», физика — «отлично», естественная история — «отлично». Не бог весть какой документ, но хоть что-то.

Я спрятал аттестат во внутренний карман сюртука, и вышел из комнаты. Есть не хочу. Потом поем, и объясню Графине, что я теперь не работаю на Извекова (она, да и остальные об этом пока не знают).

На улице было промозгло. Низкое свинцовое небо лежало прямо на крышах, мелкий дождь висел в воздухе, не столько падая, сколько просто существуя — петербургская осенняя взвесь, от которой намокаешь незаметно и основательно. Я поднял воротник.