Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 10

Они смотрели на меня так, будто я вернулся с того света. Или, по крайней мере, из Петропавловской крепости.

Я вздохнул.

— Всё в порядке. Давеча на Невском на моих глазах террорист пытался кинуть бомбу в чиновника. Меня вызвали как свидетеля. Дал показания — и отпустили. Вот и всё. Как я и говорил.

— Бомбу! — выдохнул Николай. — На Невском!

— Да, — сказал я. — Бомбу. На Невском. Средь бела дня.

— Люди-то живы? — спросила Графиня.

— Живы. Никто не пострадал. Бомбиста задержали.

Николай покачал головой с видом человека, который давно предвидел катастрофу.

— Я говорил! Говорил ведь! Времена-то какие! Среди бела дня, на Невском! Что дальше будет — страшно подумать!

— Ну, слава Богу, что вас-то не зацепило, — сказала Варвара. — А то мы уж тут и не знали, что думать. Когда полиция уводит — добром это редко кончается.

Смородин крякнул из окна и закрыл створку. Федор, убедившись, что ничего интересного больше не предвидится, развернулся и отправился по своим делам.

Жильцы разошлись. Быстро, деловито, как расходятся люди, убедившиеся, что пожар потушен и горело не у них.

— Поужинать можно? — спросил я у Графини.

— Да, как же иначе! — ответила она.

Мы прошли в её кухню. Графиня поставила на плиту чугунок, достала хлеб, нарезала толстыми ломтями. Я сел за стол. Усталость навалилась разом — будто кто-то набросил мне на плечи мокрую шинель.

Я ел молча, а Графиня возилась у плиты, гремя заслонкой.

— Как ваши руки? — спросил я, доев.

Графиня обернулась. Вытянула перед собой ладони тыльной стороной вверх. Я присмотрелся. Кожа была ещё чуть красноватая, шершавая, но трещин — тех глубоких, кровоточащих — не было. Заживало.

— Почти прошло, — сказала она. — Я вам хотела сказать, да не говорила. Ждала, когда совсем заживёт. Ну раз вы сами спросили — спасибо вам, Вадим Александрович. Огромное спасибо. Я ведь десять лет, считай, мучилась. Десять лет! Думала — так и положено, руки-то рабочие, какие им быть. А вы сказали — мазь, перчатки. И вот, пожалуйста.

Она посмотрела на свои ладони с удивлением, будто они принадлежали кому-то другому.

— А сколько людей не знают, — вздохнула она. — Сколько баб сушат руки керосином — «для чистоты». Или спиртом протирают, когда трещины, — мол, чтоб зараза не залезла. А оно ещё хуже делается, как вы говорили. Мне соседка с Рождественской рассказывала — у неё до крови, и всё спиртом, спиртом. Я ей говорю — мазь купи, вазелин. А она — это барское, мол, баловство.

Графиня убрала руки, вытерла о передник и выпрямилась. Лицо её стало серьёзным.

— Вот что, Вадим Александрович. Я тоже для вас кое-что сделала. И немаленькое. Десятую квартиру привожу в порядок — за хозяйские деньги. Штукатуры работают — я плачу. Карболку купили — я дала рубль. И квартплату с вас буду брать как за двенадцатую. За маленькую. А квартира-то — две комнаты.

Я молчал. Про себя отметил: вот как повернула. Это она мне доброе дело сделала. Не я для неё спас квартиру, в которой жильцы болели и умирали, которую никто не снимал, и которая приносила дому одни убытки и дурную славу. Нет. Это она, Графиня, из чистого великодушия привела в порядок жильё для бедного секретаря. Ну, рыбина. Впрочем, она и в самом деле помогала — денег я бы сейчас на ремонт не нашёл. Так что ладно. Пусть будет по её.

— Спасибо, — сказал я. — Ценю.

Графиня кивнула, удовлетворённая. И тут же лицо её приобрело хитрое выражение хитрое.

— А вот скажите мне, Вадим Александрович, — протянула она, — зачем вам квартира такая большая? Одному-то? Небось барышню какую привести собираетесь? Так ведь? — Она подмигнула. — Это дело нужное, правильное. Молодой мужчина, видный. Пора бы.

— Нет, — мрачно сказал я. — Не барышню.

Графиня посмотрела на меня с недоверием.

Я помолчал. Объяснять, что мне нужна лаборатория, было нельзя. Но сказать что-то нужно.

— А может, и барышню, — сообщил я. — Надо только с работой сначала определиться. А то я сейчас без денег.

— Это верно, — Графиня кивнула. — Без денег семью заводить — неправильно. Сперва дело, потом жена. Но вы уж определяйтесь побыстрее, Вадим Александрович. Время идёт. Всех барышень разберут, вам только с мерзким характером останутся.

Я поблагодарил за ужин и поднялся на четвёртый этаж. Дверь десятой квартиры была прикрыта, но не заперта. Я заглянул внутрь.

Рабочие ушли. Стены одной комнаты были ободраны до кирпича и промыты карболкой. Они были влажные, с белёсыми разводами от раствора. Вторая комната ободрана наполовину. Кухня ждала своей очереди. На полу лежала рогожа, заваленная бумажным мусором и кусками штукатурки.

Работы оставалось ещё на два дня, не меньше, но дело двигалось. Я прикрыл дверь и пошёл к себе.

Разделся, лёг на кровать и как обычно, когда о чем-то думал, уставился в потолок.

Фельдшер.

Вот с чего можно начать. Раз на врача пока не получилось — остается фельдшер. Фельдшерская школа — два года, но,думаю, можно сдать испытание экстерном, и это не Военно-медицинская академия, это попроще, пониже, и Извеков-старший до этого уровня, может быть, не снизошел.

Фельдшер, конечно, не врач. Статью в журнале не опубликует. О новых методах лечения не заявит. Операции делать не будет — не его право. Но это хоть что-то. Это — официальное разрешение лечить. Пусть ограниченное, пусть под надзором, пусть на самом низу медицинской лестницы. Но — лечить. Помогать людям. Общаться с врачами. Обрастать связями. Показать, на что способен. А там посмотрим.

Я перевернулся на бок и закрыл глаза.

Уснул почти мгновенно — провалился в темноту, как в колодец, День выжал меня досуха. Тело гудело, веки слиплись, и последнее, что я помнил — как щека коснулась подушки.

Разбудил меня голос.

Женский, тягучий, с придыханием, он поднимался снизу сквозь щели в рассохшемся полу, как болотный газ.

— Мы призываем тебя, о дух… Яви себя страждущим…

Полина.

Я сел на кровати и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Подо мной, этажом ниже, в квартире медиума Полины снова собрался кружок.

— Мы взываем к тебе, Александр Сергеевич! Александр Сергеевич Пушкин! Приди к нам!

Пушкин. Ну разумеется.

Его вызывали на спиритических сеансах, кажется, чаще всех прочих, вместе взятых. Я когда-то читал об этом — в девяностых годах прошлого века и в начале нынешнего спириты буквально не давали ему покоя. Пушкин, Лермонтов, Наполеон — троица, которую дёргали из загробного мира с упорством, достойным лучшего применения. Причём Пушкин, по свидетельствам участников, неизменно являлся и охотно диктовал стихи, которые почему-то всегда выходили значительно хуже прижизненных.

— Александр Сергеевич! Мы чувствуем твоё присутствие!

Голосов было несколько. Полина вела сеанс, но компанию ей составляли по меньшей мере три-четыре гостьи. И один мужской голос, баритон, произносивший что-то одобрительное.

— Дух! Стукни один раз — «да», два раза — «нет»!

Стук. Пауза. Общий восторженный вздох.

Чёрт бы их побрал.

Я поднялся, налил в кастрюлю воды, взял столовую ложку и вернулся к кровати.

В прошлый раз этот фокус сработал безотказно. Ложка, которой водишь по внутренней стороне кастрюли с водой, производит звук совершенно потусторонний — низкий, вибрирующий вой, от которого по спине бегут мурашки даже у того, кто сам водит ложкой. Что-то среднее между стоном и гулом церковного колокола. Физика проста: металл резонирует, вода усиливает колебания, и в результате из обычной посудины извлекается нечто, от чего впечатлительные натуры теряют самообладание. В прошлый раз Полинины гости выбежали на лестницу с визгом за десять секунд.

Я поставил кастрюлю на пол, опустил ложку в воду и медленно повёл ею по стенке.

Вой родился сразу — глухой, утробный, нарастающий. Он потёк вниз сквозь перекрытия, и я представил, как он вползает в Полинину квартиру, обвивает свечи на столе, касается затылков участников.