Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 11

Устаивайте, пожалуйста, свои сходки пораньше, когда люди еще не спят.

Внизу стало тихо.

Я усилил нажим. Ложка пошла быстрее, и звук поднялся на полтона, превратившись в тоскливый, заунывный стон — будто огромное существо в подвале жаловалось на свою судьбу.

Тишина. Секунда, две, три…

— Александр Сергеевич! — раздался голос Полины, и в нём звенело торжество. — Это вы? Дайте знак!

Я убрал ложку и замер. Они не побежали. Какого черта не испугались⁈

— Это он! — восторженно произнесла кто-то из женщин. — Он пришёл!

— Александр Сергеевич! Подайте нам знак!

Они явно подготовились. Полина, очевидно, извлекла урок из предыдущего фиаско и заранее объяснила своим клиентам, что кошмарные потусторонние звуки — не повод для паники, а подтверждение контакта. Мое оружие перевернули против меня.

Я посмотрел на кастрюлю и на ложку. Затем начал стучать.

Точка-точка тире-точка-точка точка-точка тире точка точка-тире-тире точка-точка-точка-тире тире-тире-тире точка-тире-тире-точка точка-точка-тире.

Морзянку я изучил в армии. Навсегда, как и латынь. Есть вещи, которые вколачиваются в подкорку и остаются там навсегда.

«Идите в ж…пу».

Ложка била по кастрюле, выбивая точки и тире. Внизу молчали, слушая.

Когда я закончил, наступила пауза. Потом мужской баритон — радостный, взволнованный — произнёс:

— Он общается с нами азбукой Морзе! Я немного изучал её в молодости!

— Что же он говорит? — взволнованно спросила Полина. — Что говорит нам великий Александр Сергеевич?

Пауза. Баритон откашлялся.

— Эээ… простите за дословность… Классик говорит… говорит, чтоб мы шли в ж…пу.

Тишина. Я замер с ложкой в руке. Баритон добавил с убеждённостью истинного знатока:

— Так что это точно он! Александр Сергеевич умел так выражаться! Мало кто знает, но у него и стихи есть — при дамах читать их совершенно невозможно!

— Ах, бросьте, — ответил с ленивой интонацией женский голос. — Мы все с ними хорошо знакомы. Очень интересно!

Внизу захихикали.

— Александр Сергеевич! — сказала Полина. — Мы не обижаемся! Мы понимаем, что вас тревожат часто! Но скажите нам…

Я лег на кровать. Натянул одеяло до подбородка.

Сегодня мне их не победить. Придется спать так.

Снизу доносилась чья-то речь. Полина задавала вопросы духу Пушкина. Баритон комментировал. Дамы ахали.

Я взял подушку и накрыл ею голову.

* * *

* * *

В Петербурге начала XX века расследование дел о политическом терроре было зоной, где закон часто уступал место «государственной необходимости». После серии громких убийств Охранное отделение и Особый корпус жандармов находились под колоссальным давлением сверху. От них требовали немедленных результатов. Чтобы распутать конспиративные сети революционеров, следователи применяли жесткий прессинг, превращая обычных свидетелей в послушные инструменты следствия.

Главные рычаги давления на свидетелей:

Угроза переквалификации статуса. Дела о терроризме передавались в военно-окружные суды, так как столица регулярно находилась на положении «усиленной охраны». Это означало суд по законам военного времени. Жандарм мог прямо заявить свидетелю: «Либо вы сейчас вспоминаете нужные нам детали и идете как свидетель, либо мы записываем вас в пособники — а это виселица или бессрочная каторга».«Административный порядок». Это был главный козырь политической полиции. Чрезвычайные законы 1881 года позволяли высылать неблагонадежных лиц в отдаленные губернии (в Вологду, Архангельск, Сибирь) на срок до 5 лет без всякого суда, просто решением Особого совещания. Свидетелю мягко намекали, что его «забывчивость» может стоить ему карьеры и нескольких лет ссылки.Изоляция и психологический слом («Внутрикамерная разработка»). Несговорчивых свидетелей могли неделями держать в одиночных камерах Дома предварительного заключения (знаменитая «Шпалерка») или Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Полная информационная блокада дополнялась «синдромом предательства» — следователи убеждали изолированного свидетеля, что главные террористы уже во всем признались.«Зубатовщина» и игра на контрастах. Опытные жандармские офицеры практиковали изматывающие многочасовые допросы. Они могли играть в «интеллектуальную дуэль», часами рассуждая о судьбах России, а затем резко переходить к крику и угрозам арестовать свидетеля за пособничество.

Подобные методы применялись и на более бытовом уровне. Когда в июле 1904 года эсер Егор Сазонов бросил бомбу в карету министра Плеве, Петербургское охранное отделение, поднято, чтобы быстро восстановить маршрут террористов и найти их связи, массово допрашивало лодочников (которые везли сообщника террориста), извозчиков и горничных из меблированных комнат. Обычных обывателей запугивали тюрьмой, заставляя «опознавать» нужных людей по фотографиям. Полицейские чины, спасая свои должности, откровенно подсказывали напуганным свидетелям, на кого нужно указать, чтобы быстрее закрыть пробелы в деле.

Но!

В Российской империи уже существовал институт присяжных поверенных (адвокатов). В Петербурге начала века сформировалась блестящая плеяда политических защитников (Н. Карабчевский, О. Грузенберг, А. Зарудный и др.). Их тактика часто строилась именно на том, чтобы вскрыть методы жандармского дознания.

Охранное отделение умело запугивать, но плохо умело готовить свидетелей к суду. Жандармы заучивали с человеком ответы на вопросы обвинения, но свидетель оказывался совершенно беззащитен перед непредсказуемыми вопросами защиты.

На суде адвокат начинал методично допрашивать свидетеля, находя логические нестыковки. Доведенный до нервного срыва или замученный совестью свидетель не выдерживал и заявлял: «Я этого не говорил, следователь сам это написал, а мне пригрозил ссылкой, если я не подпишу».

После убийства Плеве летом 1904 года и назначения на его пост П. Святополк-Мирского началась короткая «весна». Цензура ослабла. В легальной прессе (например, в юридической газете «Право») стали появляться статьи с критикой дознания и намеками на методы полиции. А уже после Манифеста 17 октября 1905 года газеты начали печатать стенограммы судов с откровениями свидетелей открыто.

Что происходило дальше?

Реакция суда:

Судьи обычно приходили в ярость.

Снятие показаний:

Если свидетель публично признавался в оговоре под давлением, суд формально был обязан исключить эти показания из числа доказательств.

Скандал в прессе:

Если процесс был открытым (или если стенограмма утекала в печать), газеты смаковали эти моменты. Описание того, как знаменитый адвокат «раздел» жандармского свидетеля, читалось в Петербурге как лучший детектив.

И чуть ли не самое на тот момент главное!

Иностранная пресса писала об этом тоже много и охотно, и для Российской империи это была колоссальная репутационная проблема, которая имела вполне конкретные политические и финансовые последствия.

На рубеже веков и особенно к 1904 году образ России в глазах западного обывателя во многом формировался именно через призму полицейского произвола, ссылок и политических судов.

Имидж ' деспотии, где полиция фабрикует дела' бил по самому больному месту империи — по ее кошельку и международным союзам. К 1904 году это стало вопросом выживания.

1.Иностранные займы и Русско-японская война. В 1904 году началась война с Японией, требовавшая гигантских денег. Россия традиционно кредитовалась во Франции (своей главной союзнице) и пыталась получить займы в США и Великобритании. Когда европейские газеты пестрели заголовками о том, что царские жандармы выбивают показания из невиновных, европейским банкирам становилось всё труднее убеждать своих граждан покупать российские государственные облигации. Во Франции левые политики (например, Жан Жорес) использовали полицейские скандалы в России, чтобы требовать разрыва франко-русского союза.