Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 9

— Как скажете.

— Именно так. — Вошедший повернулся ко мне. — Дмитриев, пойдёмте со мной.

Я встал. Ермилов посторонился, пропуская. Зуров остался у стола, глядя мне в спину. Я чувствовал его взгляд, как чувствуют сквозняк из незакрытого окна.

Мы шли по коридору. Незнакомец шёл неспешно, даже немного вразвалку. У одной из дверей, за несколькими коридорными поворотами он остановился, достал ключ и отпер замок. Кабинет был заметно просторнее зуровской каморки. Два окна, выходящие на улицу, а не во двор, то есть света побольше. Стол, обтянутый зелёным сукном. Книжный шкаф с рядами переплетённых томов. На стене — портрет государя, как положено, и литография здания Сената. Чернильный прибор из малахита. Пепельница, в которой лежала недокуренная папироса.

— Садитесь, — он указал на стул.

Я сел. Он прошёл за стол, опустился в кресло, потёр ладонью подбородок и посмотрел на меня.

— Моя фамилия Лыков. Надворный советник Лыков Пётр Андреевич, судебный следователь по важнейшим делам Санкт-Петербургского окружного суда. Дело бомбиста Дашкова о покушении на жизнь действительного статского советника Рахманова Николая Петровича и его семьи веду я. Не охранное отделение, не ротмистр Зуров, не кто-либо ещё. Я! Зуров просто мне помогает. Выполняет мои поручения. Вам это понятно?

— Понятно.

— Хорошо. — Он открыл ящик стола, достал папку, полистал. — Расскажите мне, что произошло между вами и Зуровым. Почему он хотел вас арестовать?

— Он потребовал, чтобы я написал в показаниях, будто террорист, когда бежал к карете, кричал «Смерть самодержавию». Этого не было. Террорист бежал молча. Я отказался это писать. Зуров сказал, что все остальные свидетели подтверждают крик, что я единственный, кто утверждает обратное, и что мой отказ подозрителен. Пригрозил обвинением в лжесвидетельстве. Затем объявил, что я задержан.

Лыков слушал, чуть наклонив голову. Когда я замолчал, он побарабанил пальцами по сукну.

— Эх, — устало сказал он. — С охранного отделения вечно бегут впереди паровоза. Не слишком вникая. Доказательств по делу Дашкова хватит и без этого крика — бомба, свидетели, задержание на месте, показания жандармов. Лишнего нам не надо. Зуров должен своей головой думать, что будет, если свидетель на суде заявит, что его принуждали к определённым показаниям, или его адвокаты собьют с толку. Об этом все газеты напишут!

Он усмехнулся.

— Если не у нас, то в Европе. Представляете? Дело само по себе крепкое, ясное, а один не в меру ретивый жандарм может всё испортить. — Он покачал головой. — Ладно. Расскажите мне с самого начала, как всё было. Не волнуйтесь и не торопитесь.

Я рассказал. Так же, как Зурову,

Что я шёл по Невскому, увидел молодого человека, который бежал к карете. В руке — жестяной цилиндр. Рядом с каретой стояла семья — мужчина в мундире, дама, ребёнок. Бросился наперерез, повалил на мостовую. Бомба (больше ничем тот предмет быть не мог) выпала из рук, откатилась, не взорвалась. Удерживал террориста до появления полиции. Террорист бежал молча. Не кричал. Ни слова, ни звука. Уже на земле, когда его держали, произнёс: «Вы будете прокляты в истории». Городовые подоспели, задержали. Я ушёл.

Лыков записывал, изредка переспрашивая, но не перебивая. Когда я закончил, он дописал последнюю строчку и посмотрел на меня.

— Откуда вы шли?

— С Литейного. С прежнего места службы.

— А чем занимались?

— Был секретарем частного врача.

— Секретарь, — он чуть приподнял бровь. — А почему «прежнего»? Вы больше не работаете?

— Нет. Ушёл. Точнее — поругались, и меня уволили.

— А у какого врача, позвольте полюбопытствовать? Я знаю нескольких с Литейного.

— У Извекова. Алексей Сергеевич Извеков.

Лыков засмеялся. Коротко, негромко, но как-то искренне.

— У Извекова! У этого толстого… — он подавил смешок и махнул рукой. — Ну и ну.

— Вы его знаете? — спросил я.

— Немного, — Лыков откинулся на спинку кресла. — Но больше знаю его дядю. Евгения Аркадьевича. Вот уж хитрец — такого, пожалуй, во всём Петербурге не сыщешь. У нас тут все про него знают. И про то, как он деньги берёт через племянника. Племянник — ширма, дядя — кукольник.

Ишь ты! Вот так просто об этом говорят в полиции. С ума сойти! Не боится! У Извекова-старшего ведь чин побольше! Или здесь сплошная клановая система и те, кто не работает в департаменте Евгения Аркадьевича, могут его не слишком опасаться?

— А чего же его не задержат? — как бы ненароком спросил я. — Статус больно высокий?

Лыков посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Вот видите, — сказал он. — Гражданские не очень понимают разницы между «знать» и «доказать». Поверьте мне, Дмитриев, это совсем не одно и то же. Мы знаем, что берёт. Все, наверное, знают! Но доказать — это документы, свидетели, которые готовы говорить в суде, бумажный след. А Извеков-старший — человек аккуратный. С виду мягкий, добрый, но лез наверх по головам. Люди для него — пыль под ногами. Записок не пишет, доказательств не оставляет, свидетелей нет. Деньги ему возят наличными, а наличные — это воздух. Были — и нету. Так что знать — знаем, а дальше этого дело не идёт. Пока — не идёт. А его высокий статус… он, конечно, щит, но непробиваемых щитов не бывает. Вот и держит своего племянника по побегушках.

Он помолчал, потом пододвинул мне лист.

— Прочтите и подпишите. Это ваши показания. Всё, что вы сказали, — ни больше ни меньше.

Я прочитал. Всё было записано точно — сухим канцелярским языком, но без искажений. Без крика «Смерть самодержавию». Без того, чего не было.

Я подписал.

— Вот и славно, — Лыков убрал лист в папку. — Вы свободны, Дмитриев. Если понадобитесь для суда — вас вызовут. Повесткой, по адресу. Не уезжайте из Петербурга без уведомления.

— Не уеду, — ответил я и чуть было не добавил, что ехать мне и некуда.

Лыков встал и протянул мне руку на прощанье.

— И вот что, — добавил он, когда я уже был у двери. — Поступок ваш — достойный. Рахманов, между нами, жив благодаря вам. И жена его. И мальчик. Не каждый бы бросился. И чего они на Рахманова взъелись, не понимаю. Обычный человек, каких много. Ни в каких мерзких поступках не замечен. С людьми обходился гораздо лучше, чем большинство в его чине, в политике участия не принимал. Много жертвовал на благотворительность, причем не афишируя это. Неужто собрались взрывать всех, кто служит в высоких чинах? Но это и предстоит выяснять. Хотя, если им нужны сволочи на государевой службе, так пусть господа террористы ко мне обратятся, я составлю список, хахаха!

А следователь, похоже, оригинал, подумал я. Или очень смелый. Или и то, и то. Так шутить…

— Я не думал тогда об этом. Просто увидел, что бежит, и все. Если б размышлял, то не успел схватить его за руку.

— Знаю, — кивнул Лыков. — Так обычно и бывает.

Я вышел в коридор, прошёл мимо скамей, мимо мужиков в армяках и баб в платках, мимо дремлющего чиновника с газетой на коленях и спустился по лестнице.

Вышел на улицу. Дождь кончился, но тротуар был мокрый, и в лужах отражалось серое небо. Мимо грохотала конка, извозчик на углу ругался с разносчиком из-за какой-то мелочи.

У самого входа, чуть в стороне от ступеней, стоял Зуров. Он курил папиросу, держа её двумя пальцами, и смотрел куда-то в сторону. Когда я появился, он повернул голову. Наши глаза встретились. Он смотрел на меня секунду, может, две, потом медленно отвернулся и затянулся папиросой.

Я спустился по ступеням и зашагал в сторону Суворовского.

Я пришел домой, когда уже начинало смеркаться. Двор тонул в сизых сумерках.

Первой меня увидела Варвара. Она стояла у крыльца и, заметив меня, всплеснула руками.

— Батюшки! — выдохнула она. — Живой!

Тут из подъезда, как по команде, начали появляться люди. Графиня, за ней — Николай, со своей бодрой улыбкой. Из окна второго этажа высунулся Смородин, красный, потный, и замер с раскрытым ртом. Федор подошёл ближе, рожа любопытная, дальше некуда.