Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 31

Сон был как вода — тёплая и тёмная. Просто темнота, в которой можно лежать и не бояться.

Проснулся от холода.

Факелы погасли все, и комната была чёрной. Только камень дышал холодом со всех сторон, и шкура подо мной остыла, а воздух стоял тяжёлый и неподвижный.

Я протянул руку туда, где она лежала. Пальцы нашли мех, продавленный, ещё чуть тёплый. Пустой.

Провёл ладонью дальше. Шкура, шкура, край ложа. Никого.

Лежал в темноте и слушал. Тишина. Комната была пуста, как будто никого здесь и не было, и если бы не запах, тонкий, травяной, оставшийся на шкуре рядом с моим плечом, можно было бы подумать, что всё приснилось.

Внутри шевельнулось странное. Полно и пусто одновременно. Как после долгого выдоха, когда лёгкие уже отдали весь воздух, а новый вдох ещё не начался. Секунда между ними. В ней и то, что было, и то, что уже прошло, и нет слов, чтобы это разделить.

Я лежал. Темнота была плотной и осязаемой и я не знал, сколько прошло времени, час или четыре, и не знал, утро уже или всё ещё ночь. Просто лежал и слушал тишину, и тишина ничего не отвечала.

Скрип.

Тяжёлый, железо по камню. Дверь. Полоска света легла на пол и в ней появился силуэт. Серое платье, тёмные волосы по плечам. В правой руке, на уровне лица, горела масляная лампа, крохотный огонёк в глиняной плошке с фитилём, и от него по стенам побежали мягкие тени.

Тила стояла в проёме и смотрела на меня. Лицо в свете лампы было спокойным и собранным. Другим, не тем, что раньше, когда она ждала у стены с опущенной головой и сложенными руками. Девушка подняла руку, ту, что без лампы, и поманила.

Я сел на ложе. Тело отозвалось сразу, мышцы послушные, лёгкие, после купели и сна работали так, как не работали уже давно. Спустил ноги на шкуру и встал.

Тила шагнула в сторону, пропуская свет лампы внутрь комнаты. Рыжий огонёк высветил ложе, и я увидел на шкурах, аккуратно сложенную одежду. Серая рубаха, новая, из плотной ткани, без дыр и прожжённых пятен. Штаны из того же полотна, с крепким поясом на завязках. Рядом, на камне у стены, пара ботинок, кожаных, грубой работы, но целых, с толстой подошвой, со свежими обмотками внутри. И поверх всего, тяжёлая, бурая, с густым ворсом наружу, лежала накидка. Меховая, с капюшоном, с завязками из кожаного шнура на горле. Я протянул руку, тронул мех. Плотный, жёсткий, пахнущий дымом и жиром, тот запах, который здесь стоит от любой вещи, обработанной для зимы.

Грохот. Кто же ещё. Накормил, напоил, дал девушку, а теперь одел. Каждый жест на своём месте, каждый подарок отмерен ровно так, чтобы ты почувствовал вес того, что получил, и помнил, от кого получил. Хозяин знает своё дело.

Но одежда была нужна. На улице холод забирался под кожу за минуту, а моя старая рубаха давно превратилась в тряпку, которую и на мусорную кучу стыдно бросить. И ботинки. Нормальные ботинки, с подошвой, которая не разваливается на ходу. Я кивнул и принялся одеваться.

Рубаха легла на тело плотно, ткань чуть шершавая на ощупь, но чистая. Чистая ткань на чистую кожу. Я натянул её через голову, расправил по плечам, и ощущение было такое, будто надел на себя другого человека. Штаны сели хорошо, пояс затянулся без лишних дырок. Ботинки пришлось повозиться, кожа новая, жёсткая, но размер угадали. Обмотки внутри мягкие, ноги сели плотно. Я встал, притопнул. Держат. Накидку набросил на плечи, завязал шнур на горле, тяжёлый мех лёг на спину, и холод каменных стен, который сочился со всех сторон, отступил на шаг.

Простая штука, мелочь, а ощущение такое, будто тебе вернули кусок достоинства, о котором ты забыл, пока носил вонючие лохмотья и спал на голых досках.

Тила стояла у двери всё это время. Лампа в руке, огонёк ровный, лицо спокойное. Она ждала, не торопя, не отворачиваясь, и смотрела, как я одеваюсь, тем же взглядом, каким смотрела ночью, когда её пальцы лежали на моей груди.

Когда я затянул шнур накидки и выпрямился, девушка протянула руку. Левую, ладонью вверх, пальцы чуть согнуты. Тот же жест, что вчера, в зале Грохота, когда повела меня сюда. Но вчера в этом жесте была покорность, заученная программа сломанного зверя. Сейчас рука протянулась иначе.

Я подошёл. Она подняла на меня глаза, тёмные в рыжем свете лампы, и ничего не сказала. Пальцы сомкнулись на моей ладони, она повернулась и пошла.

Коридор тот же, что вчера. Каменные стены, низкий потолок, ровный пол, вытертый сотнями ног. Масляная лампа покачивалась в её руке, и тени бежали по камню рядом с нами. Она шла впереди, чуть сбоку, держа меня за руку, шаги были лёгкими и бесшумными. Мои ботинки стучали по камню, звук отдавался в стенах гулко.

Зала Грохота была пуста. Стол стоял на месте, тёмный, отполированный, но плошки убраны, кружки убраны, на столешнице только зарубк. Кресло с когтистыми подлокотниками пустовало. Череп штурмового над ним скалился в пустоту, и цепи на стенах поблёскивали в отсвете лампы. Факелы в зале не горели, и тишина стояла густая. Тила провела через залу, мимо стола и стойки с кнутами, к дальнему проходу.

Следующая комната меньше. Я узнал её. Вчера меня провели через неё, когда вели к Грохоту. Приёмная, что ли. Каменные стены, два табурета, лавка у стены, и в дальнем конце массивная дверь, окованная железными полосами. За этой дверью была улица.

Тила остановилась у двери. Повернулась ко мне. Лампу поставила на лавку, огонёк осветил её лицо снизу, тени легли под скулами и бровями. Она посмотрела на меня, губы дрогнули, и вышла улыбка та же, что ночью, когда я спросил про драконий зов. Секунда, и пропала.

Я улыбнулся в ответ. Хотел сказать что-то. Открыл рот, слова, которые пришли, были все не те. Спасибо? Нет. Я найду тебя? Пустое. Ты будешь в порядке? Она была в порядке задолго до меня и будет после. Всё, что приходило на язык, было мельче того, что случилось за эту ночь, и я это чувствовал, и она, кажется, тоже.

Тила взялась за железную скобу и потянула. Дверь поддалась с низким скрежетом, и в щель ударил воздух. Холодный, сырой, с привкусом камня и дыма, зимний воздух горного утра, от которого лёгкие сжались и тут же расправились, жадно вбирая свежесть после каменных коридоров. Серый свет лёг на пол полосой.

Тила отступила и опустила голову. Руки сложены перед собой, пальцы переплетены, взгляд в пол. Так же, как стояла вчера у стены в зале, когда ждала. Как будто вернулась в ту форму и оболочку, из которой вышла ночью, и закрылась в ней обратно.

Я шагнул к двери. Остановился.

— Мне было хорошо, Тила. По-настоящему.

Девушка не подняла головы. Стояла, пальцы переплетены, ресницы опущены. Молчала. Я подождал секунду, другую. Потом повернулся и вышел.

Холод обнял плотно, со всех сторон. Накидка приняла первый удар, мех на плечах встал, и тело под новой одеждой ответило спокойно. Каменная кровь грела изнутри, закалка держала, и холод ощущался просто как холод. Терпимый.

Верхний ярус.

Я стоял на каменной площадке перед домом Грохота и видел его впервые при свете дня. Вчера меня вели сюда в сумерках, по лестнице, и я мало что разглядел за спинами конвоя.

Дом Главы Клана был двухэтажным. Единственное здание в лагере с застеклёнными окнами на втором этаже, мутными, толстыми, вставленными в тяжёлые каменные рамы. Стены сложены из тёсаного камня, подогнанного плотно, фасад выглядел так, будто его вырубали из скалы целиком, а не строили по блоку. Над входом, из которого только что вышел, висел кованый светильник, погасший. Крыша плоская, каменная, с невысоким парапетом, и на парапете я заметил крепления для чего-то, может для флага, может для сигнального огня.

Вокруг дома лежала площадка, вымощенная плоскими плитами. Чисто. Кто-то подметал здесь регулярно. Справа от дома стоял ещё один каменный дом, поменьше, с закрытой дверью и маленьким окном. Склад, казначейство, арсенал? Не знаю. Слева, у самого края площадки, начинался парапет, и за ним открывалась пропасть, в которой внизу угадывались крыши Среднего яруса, загоны, и ещё ниже, в серой дымке утра, бараки Нижнего.