Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 30

Может, это и есть. Тоска по тому, чем был. Биение сердца, которое помнит крылья.

Красивый миф. Странный, тёплый, и от него что-то шевельнулось в груди, там, где её пальцы лежали минуту назад.

— А у тебя? Есть драконий зов?

Она улыбнулась. Первый раз за всё время. Улыбка вышла маленькая, кривоватая, одним уголком рта, и тут же погасла, будто она сама испугалась, что улыбнулась.

— Нет. Какой у меня зов. Драконы больно умные для таких, как я. Умнее людей, мамка сказывала. Я не такая.

Я приподнялся на локте.

— Драконы — умные? Умнее людей?

Она отвернулась. Легла на бок, спиной ко мне, подтянула шкуру к подбородку. Молчала. Я видел её затылок, тёмные волосы на меху, острое плечо под шкурой.

— Ты сказала — умнее людей. Что это значит?

Тишина долгая и тягучая. Факел над изголовьем догорал, огонёк стал совсем маленький, и тени в комнате сгустились, подступили ближе. Я уже думал, что она не ответит, что закрылась снова, ушла в свою раковину, в ту тишину, из которой её не вытащишь.

— Ум — это не когда ты хитрый, — сказала она тихо. — Не когда ты можешь то, что другие не могут. Не когда ты быстрее али сильнее головой. Ум — это когда ты видишь суть. Суть вещей. Что перед тобой стоит на самом деле. Не как выглядит, не что говорит, а что есть. Драконы видят суть. Глядят на тебя и видят. Сразу. Без слов и хитрости, без всего. Потому их и не обманешь.

Я молчал и слушал.

— Мамка так сказывала, — добавила она тише и в этих трех словах было всё. Черта, за которую она не переступала. Всё, что она знала, лежало по ту сторону этих слов, в голосе женщины, которую сожгли у колодца на собственном дворе. Сама она будто ничего не утверждала, сама она была будто бы только эхом. Вторила голосу, который замолчал навсегда, и берегла каждое слово, потому что новых уже не будет.

Я замолчал. Лежал на спине, смотрел в потолок, и слова её оседали внутри. Драконы видят суть. Мамка так говорила. И всё, что я мог с этим сделать — принять и положить рядом с остальным. Рядом с драконьим зовом, с расколотым миром, с сердцем, которое помнит крылья. Красивые сказки мёртвой травницы, которая ходила за Пелену за корнями и знала пять языков.

Факел догорел. Огонёк сжался в рыжую точку, задрожал и погас, и комната утонула в полумраке. Остались два факела на стенах, дальние, и света от них хватало ровно на то, чтобы видеть контуры — ложе, стены, мех, её спину.

Я закрыл глаза. Тишина обступила со всех сторон. Дыхание — её и моё. Два ритма, разных, несовпадающих, и между ними пространство, которое медленно, незаметно сжималось.

Тила двинулась тихо, как зверь, который подбирается к теплу ночью, когда думает, что никто не смотрит. Шкура зашуршала, и я почувствовал её плечо. Лопатка, прижавшаяся к моему боку через слой шкуры, костлявая и твёрдая. Она придвинулась и замерла, будто проверяя, не отодвинусь ли я.

Я не отодвинулся.

Холод её тела проступал сквозь мех, как вода сквозь ткань. Кожа, остывшая в каменных коридорах, в сером платье, в годах, когда тебя кормят ровно столько, чтобы ты работала. Но чем дольше она лежала рядом, тем теплее становилось. Моё тело грело её, горячая купель ещё не отпустила жар из мышц и костей, и этот жар перетекал к ней, медленно, через точку соприкосновения, расширяясь.

— Ты другой, — сказала она шёпотом.

— Ты тоже другая, — сказал я так же тихо. В темноту, в потолок, в пространство между нами, которого почти не осталось.

Тила шевельнулась медленно — такк медленно, что я сперва не понял, что происходит. Мех поехал вниз, с плеча, с лопатки, открывая кожу. Пальцы, которые раньше стягивали шкуру на груди, теперь отпускали её, и мех сползал, как снег с нагретого камня, сам, без усилия. Она лежала ко мне спиной, и спина эта открывалась из меха постепенно — позвонки, лопатки, впадина поясницы. Шкура соскользнула к бёдрам и осталась там.

Она просто лежала спиной ко мне, обнажённая, в полумраке, и ничего не делала. Не поворачивалась, не ждала, не предлагала. Просто была.

И я понял — это не то, что было раньше. Не программа, не привычка, не отработанный жест сломленного зверя. Раньше она делала, потому что должна, сейчас — потому что хотела. И разница между этими двумя вещами была такой же огромной, как разница между цепью и свободным шагом.

Кровь стучала в висках. Шестнадцать лет этому телу ведь всего. Горячая вода, темнота, запах трав и дыма. Её тело в полумраке, хрупкое, худое, с выступающими позвонками и тонкой линией бедра. Загадка. Дочь травницы, которая знала пять языков и ходила за Пелену. Девочка, которая слышит драконий зов в чужом сердце. Она будоражила кровь, и это было честное чувство, без стыда и оправданий.

Я протянул руку. Пальцы коснулись её плеча осторожно, кончиками, едва касаясь. Кожа была прохладной и гладкой, и под ней я почувствовал, как мышца напряглась на мгновение и расслабилась. Повёл ладонь ниже, по лопатке, по впадине между рёбрами. Три родинки, маленькие, тёмные, треугольником. Под пальцами кожа покрылась мурашками, мелкими и частыми, побежали они вслед за моей рукой, как рябь по воде за камнем. Ниже, по рёбрам, по каждому, считая их прикосновением, и рёбра были близко, слишком близко к коже, и от этого ладонь ложилась на них как на клавиши. Поясница. Тёплая впадина, где позвонки уходили вглубь, и кожа здесь была мягче, теплее, и мурашки бежали перед пальцами, опережая прикосновение.

Тила лежала неподвижно — дышала ровно, чуть глубже, чем раньше, и я чувствовал, как её тело отвечает на каждое движение руки, молча, без слов, одной кожей.

— Драконий зов, — сказала она очень тихо.

Пауза. Моя рука замерла на её пояснице. Полумрак, тишина, и только два дыхания, которые медленно, незаметно, сошлись в один ритм.

— Аррен, — добавила она ещё тише.

Я не знал, что так бывает.

Два романа, горстка коротких встреч, и ни разу не было так, чтобы забыть, где ты. Кто ты. Какое сейчас время, какой мир за стенами, какое тело на тебе надето. Всё это исчезло. Осталась только она, её кожа под моими ладонями, её дыхание на моей шее, и то, как её тело двигалось вместе с моим, будто мы оба знали один и тот же ритм, которого никто из нас не учил. Я чувствовал её рёбра под пальцами, чувствовал, как они расходятся на вдохе, как мышцы на её спине напрягаются и отпускают, и каждое её движение отзывалось во мне, как будто границы между нами истончились и стали прозрачными. Она была тёплая. Тёплая так, как бывает только живое, настоящее, близкое, и от этого тепла что-то внутри меня, стянутое в узел с самого первого дня в этом мире, размоталось и легло ровно.

Потом мы лежали.

Я на спине, она на боку, лицом ко мне, рука на моей груди. Пальцы раскрыты, прижаты к коже там, где сердце. Факелы догорали, и в комнате стоял полумрак, рыжий, тёплый, густой от запаха шкур, от пара из купели, от нас.

Тила смотрела на меня. Я поворачивал голову и встречал её глаза, карие, тёмные на бледном лице, и в них было то, чего я раньше не видел не в её глазах, ни в чьих. Я пытался подобрать слово и не мог. Спокойствие, может быть. Узнавание. Как будто она видела меня, всего, целиком, со всем, что я принёс из другого мира, со всеми волками, тиграми, клетками, вольерами, с братом подо льдом, с запахом антисептика и яблок, со всем. И видела это без суда и оценки — просто видела.

Драконы видят суть.

Я отводил глаза, смотрел в потолок. Потом снова поворачивался, и она всё ещё была там, рука на моей груди, пальцы чуть подрагивают в ритм, и эти глаза, в которых было больше, чем я мог вместить.

Она уснула первой. Дыхание стало ровным, глубоким, рука на моей груди потяжелела, пальцы расслабились. Лицо во сне разгладилось, и она стала выглядеть ещё младше. Тёмные ресницы на бледных щеках, губы приоткрыты, волосы разметались по шкуре.

Я лежал. Глаза слипались, и сон подбирался мягко, без того напряжения, с которым я засыпал каждую ночь в бараках, в Яме. Здесь было тепло, рядом живое дыхание, и тело, чистое после купели, лежало на мягком, этого хватило. Я закрыл глаза.