Город Гоблинов. Айвенго II (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович - Страница 32

— Вот и не смей изменять ему в первый же день. Продолжай учиться…

С этими словами она толкнула дверь и растворилась в сером утреннем свете.

Я остался внутри один на один с печью и гоблином. Снова поднял щит, закрепил ремни, и к моему удивлению, щит действительно перестал ощущаться чужеродной тяжестью, начав понемногу превращаться в понятный инструмент выживания. Мое тело, несмотря на хронический недосып и ночную паранойю, нашло себе понятное физическое занятие и заметно взбодрилось. Идиотская мысль «сегодня мы точно никуда отсюда не уйдем» больше не пыталась спорить с моими внутренними доводами, а тихо оседала на подкорке как полностью принятый, утвержденный рабочий план на день.

И это было из рук вон плохо. Потому что если ты успеваешь свыкнуться с присутствием невидимой смерти настолько, что начинаешь жить рядом с ней с тем же бытовым раздражением, как рядом с протекающей в прихожей крышей, — это худшее, что может случиться с тобой. Ты уговариваешь себя, что, мол, да, крыша течет. Да, это мерзко и сыро. Да, когда-нибудь ее обязательно надо заделать или починить основательно. Но только давай не сейчас. Сперва мы сытно пообедаем, потом согреем руки у огня, спокойно умоемся чистой водой, вдумчиво разберем собранный лут по карманам и еще немного потренируемся со щитом. А смерть пусть пока терпеливо подождет снаружи.

Я глубоко выдохнул, снова рывком поднял щит на уровень груди, сделал уверенный шаг вперед, жестко поджал под себя корпус, натягивая пружину мышц, и провел короткий, акцентированный толчок воображаемого противника.

И ровно в эту секунду из-за толстой бревенчатой стены, с той стороны, где находился спуск к ручью, донесся звук.

Это был не шум ветра и не крик птицы. Какой-то резкий, хлесткий, царапающий ухо шорох, который в одно мгновение разорвал в клочья привычную утреннюю ткань лесных шумов. Сразу после этого в атмосфере вокруг хижины что-то неуловимо, но фатально изменилось. Пространство словно сжалось. Между моих лопаток, под слоем одежды, мгновенно скользнул обжигающий ледяной холодок, заставив волоски на загривке встать дыбом. Мой мозг еще даже не успел обработать звуковую волну и назвать причину тревоги, а натянутое тренировкой тело уже всё поняло.

Ожидание закончилось. Началось…

Я не успел даже подумать, а тело рванулось вперёд прежде, чем голова успела обработать тревожный сигнал. Ремни удобно легли в ладонь и на предплечье с той въевшейся за утро чужой памятью, которая ещё не стала моей, но уже позволяла не совершать лишних, мешающих движений. Плечо с силой ударило в дверь, та распахнулась, глухо и тяжело стукнув о косяк, и я вылетел на крыльцо, ослеплённый резким утренним светом, который за ночь успел налиться холодной, стеклянной синевой и теперь резал глаза так, словно меня, долго просидевшего в темноте, без предупреждения вышвырнули на яркое солнце, но это не помешало мне призвать меч.

Молдру я заметил на тропе, ведущей к ручью, метрах в пятнадцати, и я понял, что опоздал, ещё до того, как разглядел короткое, грубо оперённое древко короткого дротика, торчащее у неё из-под шеи, чуть выше ключицы, под совершенно неестественным углом. Она ещё стояла на ногах, но стояла уже неправильно, с тем едва заметным, необратимым для бойца перекосом, когда тело начинает жить отдельно от воли и готовится к отключению, даже если разум и воля из последних сил цепляется за управление. Одна её рука была прижата к шее и выдернула стрелку, вторая безвольно повисла. Тёмная эльфийка не кричала и не звала на помощь, только смотрела на меня с жёсткой, собранной ясностью.

Я рванул к ней, а когда оказался рядом, она заговорила, и голос её звучал на удивление ровно, без надрыва, будто она диктовала последнюю, самую важную инструкцию перед тем, как сознание покинет её окончательно.

— Айвенго, нас обложили со всех сторон. Не геройствуй. Их больше, — она чуть повернула голову, не сводя с меня взгляда, и пальцы её выпустили короткую стрелку. — Это не яд, а сонное зелье. Если очнёшься раньше меня, не лезь с ними в драку… Считай, готовься, жди мен…

На последнем слове колени у неё подломились, и она начала медленно, некрасиво оседать в сугроб, с той будничной беспомощностью, которую я в ней никогда не видел и, честно говоря, не надеялся увидеть. Она, всегда более быстрая, жёсткая и опытная, теперь просто складывалась, как пустая одежда. Я почти успел подхватить её, но склон передо мной вдруг ожил, и первая фигура, бесшумно поднявшаяся из-за камней слева, заставила меня забыть обо всём остальном.

Это был кинокефал. Раньше я только слышал их словесный портрет. Теперь, в полном свете холодного утра, я разглядел его так отчётливо, что детали врезались в память, кажется, навсегда. Ростом он был чуть ниже меня, но шире в груди — плотный, сухой, с длинными руками, которые, казалось, не заканчивались там, где положено локтям, а свисали почти до колен, завершаясь широкими тёмными ладонями с когтями, грубо торчавшими из-под кожаных рукавиц. Одежда на нём была многослойной, из шкур и серого, свалявшегося полотна, сбитого в жёсткие складки, которые не стесняли движений, а, наоборот, держали тепло и прикрывали суставы. В руке у него было охотничье копьё с широким листовидным наконечником, годным и для укола, и для рубящего удара. Но не оружие и не стать запомнились сильнее всего, а его морда.

Короткая, вытянутая, с влажным чёрным носом и жёлтыми глазами, которые смотрели на меня совсем не по-звериному, а с совершенно человеческим, расчётливым вниманием, и в этом было что-то очень неправильное, потому что тварь, умеющая думать и оценивать, всегда опаснее той, что просто рвётся в бой. Над верхней, разрезанной посередине губой топорщилась жёсткая серая шерсть, уши стояли торчком, и в том, как он чуть повернул голову, прислушиваясь, было столько привычной, многолетней настороженности, что я вдруг очень ясно понял, что этот не просто охотится. Он живёт охотой очень и очень давно.

Справа, из-за валуна, поднялся второй. За ним, выше по склону, третий. Потом четвёртый, пятый… я сбился со счёта, потому что они не стояли на месте, а двигались, перекрывая сектора, и их было не меньше полутора десятков, а может, и все восемнадцать. У мнгих — копья, у некоторых на поясе висели пращи, у двоих я заметил короткие дубины. И все они смотрели не на хижину или дым из трубы, а на меня, как на добычу, которую уже взяли в кольцо, но не спешат прикончить, потому что живая добыча, видимо, ценится выше.

Я осторожно опустил Молдру на снег, чувствуя, как сердце уже пустилось в галоп, разгоняя по крови адреналин, и выпрямился. Спина, плечи, ноги собрались в единую, тугую пружину. Щит был на левой руке, в правой мой меч, и в тот же миг первый кинокефал с жёлтыми глазами, коротко, отрывисто гавкнул, но я хоть и не понял ничего, но догадался, что это резкая и хлёсткая команда, которая прокатилась по склону и заставила остальных чуть сместиться, замыкая круг. Время на раздумья кончилось, даже не успев начаться.

От ярости в голове сделалось легко, а глаза заливал кроваво-красный туман. И я рванул вперёд, на ближайшего, стоявшего ниже всех, потому что его копьё было опущено, и он, видимо, не ожидал, что я полезу прямо на них, вместо того чтобы прятаться в доме. Щит вынес перед собой, прикрывая грудь и голову, меч держал, для колющего удара. Первые два шага дались легко, но на третьем копейщик встретил меня и ударил очень правильно. Он не бросился навстречу, а подставил копьё под углом, рассчитывая, что я сам налечу на наконечник. И если бы не щит, на который я принял с силой ударившее копьё, я бы, наверное, так и нанизался на него, как лосось на острогу. Но щит выдержал, и я, вместо того чтобы останавливаться, вложил в движение всю массу, ударил корпусом в древко, сбивая его в сторону, и в тот же миг рубанул мечом в открывшийся бок. Клинок вошёл глубоко, пробивая шкуру и мясо, со скрежетом прошёлся по рёбрам, и тёплая, липкая кровь хлынула мне на руку. Кинокефал, не успев даже взвыть, сложился пополам, а я уже выдернул меч и развернулся к следующему, потому что слева, с фланга, на меня уже летело копьё.