История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 46

– Я понимаю, что это, возможно, неожиданно, – мягко сказала я, давая ему время прийти в себя, – но это мое решение. И оно, поверьте, не было принято с легкостью. Я хочу для Кузьмы лучшего. А сейчас, боюсь, наш учебный процесс стал… обузой для вас.

Он наконец поднял на меня взгляд, и теперь в нем была не просто боль, а какая-то растерянность, перемешанная с недоумением. Он выглядел так, будто только что получил удар, от которого не смог увернуться.

Однако, к моему полному удивлению, выражение его лица вдруг изменилось. Словно какой-то невидимый переключатель щелкнул внутри него, и на лице Василия Даниловича появилась странная, почти облегченная улыбка. Его серые глаза, только что полные внутренней борьбы, теперь смотрели с какой-то неожиданной ясностью, граничащей с безразличием.

– Наверное, вы правы, Алла Кузьминична, – произнес он ровным голосом, совершенно спокойным, без тени недавнего смятения. – Так и правда лучше. Для всех.

Я моргнула, пытаясь осмыслить этот резкий, почти театральный переход. Его слова звучали так, словно он вовсе не был удивлен, словно ждал именно такого исхода и теперь испытывал некоторое облегчение. Неужели я ошиблась в его внутреннем состоянии? Или это была всего лишь искусно надетя маска?

Он встал, с какой-то излишней поспешностью собирая свои вещи, словно торопился поскорее покинуть этот дом. Его движения были точными и отточенными, как у человека, который привык к дисциплине и порядку. Он взял свое пальто с крючка, накинул его на плечи, затем взялся за трость. И уже у самой двери, не оборачиваясь, лишь слегка повернув голову, он добавил, словно мимоходом:

– Что ж, по весне, надеюсь, я смогу уладить вопрос с вашими землями, которые моя матушка выкупила. Я бы хотел остаться другом вашей семье, Алла Кузьминична. И, разумеется, я подыщу для Кузьмы достойного учителя, – с этими словами он вышел, оставив меня одну в тишине комнаты, лишь с легким шорохом закрывающейся за ним двери. Его уход был столь же неожиданным и стремительным, как и его последняя фраза.

Я стояла, глядя на чуть подрагивающие шторы, и пыталась понять, что это было. Облегчение? Искусная маскировка? Или он действительно ждал этого?

Время летело, незаметно сжимаясь вокруг зимних дней, и вот уже близилось Рождество. Усадьба потихоньку преображалась: слуги приносили еловые ветки, в воздухе витал легкий аромат пирогов с корицей, а снег за окном искрился, обещая настоящую зимнюю сказку.

Я, как могла, старалась отвлечься от мучительных мыслей о Василии Даниловиче и полностью погрузиться в Кузьму. Теперь я сама взялась за его обучение, и это было одновременно радостно и непросто. Я использовала книги, оставленные Василием – их было много, самых разных. Старалась рассказывать красочно, с картинками, постоянно придумывая какие-то захватывающие истории, чтобы мальчик не заскучал.

Иногда мы часами сидели над картой, и я видела, как в глазах Кузьмы загораются огоньки любопытства. Но была одна сложность. Моя собственная история, мой жизненный опыт, продвинулись куда больше, чем этот век, в котором я оказалась. Я постоянно боялась сказать что-то лишнее, выдать себя, случайно обмолвиться о том, что еще не изобретено или не открыто.

Иногда, конечно, я пробалтывалась. Рассказывая про устройство мира, я могла вдруг упомянуть про галактики или атомы, а потом спохватывалась, смущенно улыбаясь:

– А представь, Кузьма, – говорила я, видя его вопросительный взгляд, – что в будущем можно будет сесть в специальный аэростат, такой большой, как целый дом, и пролететь огромные территории за какие-то там пару часов! И увидеть землю сверху, всю-всю, как на ладони. Это ведь чудо, правда?

Мальчик, конечно, верил. Детское воображение с легкостью принимало самые невероятные истории, и это меня спасало. Я видела, что Кузьма постепенно отходит от своей грусти, снова начинает улыбаться, и это было для меня самым главным. Но чем ближе подходило Рождество, тем сильнее становилось ощущение, что это затишье не продлится долго.

Поначалу это были лишь еле уловимые отголоски, но потом до меня стали доходить обрывки разговоров, какие-то намеки на то, что у Елизаветы Глебовны, нашей старой и мудрой соседки, начались серьезные проблемы. Сначала я не придавала этому значения, мало ли какие сплетни ходят по уезду. Но однажды утром Алёна рассказала мне, что на самом деле происходит сейчас в доме и душе этой великолепной женщины.

Моё сердце сжалось. Теперь это были не просто сплетни, а вполне конкретные слова, касающиеся имени, которое мне уже доводилось слышать. Я отставила чашку. Поехать к Елизавете Глебовне? Это казалось таким… неудобным. По сути, мы не были подругами, наши отношения оставались в рамках вежливого знакомства с налетом старинного аристократизма. Приехать без приглашения, без предварительной записки означало нарушить все приличия. Но я тут же вспомнила  слова неожиданной приятельницы, сказанные после того злополучного бала, когда она пригласила меня в свой кабинет: "Помните, Алла Кузьминична, что на меня вы можете рассчитывать.".

Играть в эту игру в одни ворота я не умела. Я не собиралась молча ждать, пока проблемы, возможно, коснутся и меня, а люди, которым я доверяла, будут страдать в одиночку. Внутри укрепилась позиция прежней меня: той, что привыкла действовать, а не выжидать. Решение созрело моментально, не оставив места для сомнений. Не отправляя никакой записки хозяйке дома, я, покончив с завтраком, решительно приказала Тимофею заложить сани. Потом пошла собираться, выбирая самое скромное, но приличное платье.

Дорога до усадьбы Елизаветы Глебовны заняла меньше часа. Когда сани остановились у парадного крыльца, я почувствовала лёгкое волнение, но оно тут же сменилось решимостью. Слуга, открывший дверь, был явно удивлён моим появлением. Он попытался доложить обо мне, но я, не дожидаясь, попросила проводить меня прямо к хозяйке.

Елизавета Глебовна, которую я застала в своей гостиной за рукоделием, подняла взгляд, и её глаза, обычно такие проницательные и спокойные, широко распахнулись от удивления. Изысканная вышивка в руках замерла.

– Алла Кузьминична? Какая неожиданность! – произнесла она, быстро вставая мне навстречу. – Право слово, я совершенно не ожидала вас видеть. Что-то случилось? Надеюсь, ничего серьёзного не произошло? С Кузьмой всё в порядке? –  глаза вглядывались в моё лицо, будто ища на нём след дурного происшествия.  Я подошла к ней и, заметив, что она протягивает мне ладони, подала свои. А потом посмотрела прямо в глаза, стараясь говорить максимально откровенно, без прикрас.

– Елизавета Глебовна, простите, что без предупреждения. Но… до меня дошли разговоры. И эти разговоры, надо сказать, весьма тревожные. Мне кажется, у вас проблемы. Я не могла сидеть сложа руки. Приехала узнать: могу ли я быть чем-нибудь полезна?

Елизавета Глебовна, казалось, на мгновение задержала дыхание, а затем посмотрела на меня с почти незаметным снисхождением. Это был взгляд, который бросают на ребёнка, протягивающего крохотный лист подорожника человеку с глубокой и серьезной раной. Взгляд, полный доброты, но абсолютно лишенный веры в действенность этой помощи.

Я почувствовала, как во мне поднимается волна раздражения. Я не была ребёнком, и моя готовность помочь была искренней. А потом вспомнила, кем я являюсь сейчас на самом деле, и выдохнула.

– Елизавета Глебовна, – произнесла я уже более серьёзным и твёрдым голосом, стараясь вложить в него всю свою решимость. – Если вы воспримете меня всерьез, то, возможно, поймёте, что я действительно могу быть полезной. Я не из тех, кто привык отсиживаться!

 Она приподняла одну бровь. Снисходительность в глазах бывшей придворной дамы сменилась осторожным интересом.

– Вы ведь в курсе, Алла Кузьминична, – начала она. Голос стал почти шёпотом, – что в Николаевск вернулась моя воспитанница Анна Вольская? И сейчас она рассказывает всем и каждому о том, что я захватила её наследство, силой выдала замуж за негодного мужчину, тем самым загубив ей жизнь?