История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 45

***

Зима в этом году наступала неохотно, но верно, затягивая мир в свое снежное ледяное объятие. Дни стали серыми, короткими, небо тяжелее. Василий Данилович теперь приезжал всего два раза в неделю. Каждый его визит был как вспышка света, быстро сменяющаяся долгой тенью ожидания.

Дом, который ещё недавно казался таким уютным убежищем, теперь часто ощущался слишком просторным, слишком тихим. За окном лютовал ветер, заставляя дрожать оконные стёкла.

Порой мне хотелось выйти на улицу, промёрзнуть до костей, чтобы, вернувшись, с новой силой ощутить тепло и уют родного очага. Но я всё чаще стала ловить себя на отстранённости, на какой-то вязкой задумчивости, которая поглощала меня.

Мысли о Василии, о его странной улыбке, о "болезни" Марии Петровны и о той пропасти, что вдруг возникла между нами, не давали покоя. Я чувствовала, как теряю связь с привычной реальностью. Именно в такие моменты я всё чаще обнаруживала Кузьму рядом. Он подкрадывался неслышно, забирался на колени и начинал рассказывать что-нибудь, тесно прижимаясь всем телом.

Его тепло и искренность были как укор. Мне становилось стыдно, что стала меньше уделять внимания малышу, занята своими взрослыми головоломками. Я взбадривалась, свстряхивалась, пыталась включиться в его игры, но потом понимала, что вру сама себе. Мысли неуклонно витали далеко. Однажды вечером, когда Кузя сидел у меня на коленях, уткнувшись в плечо, и болтал о чём-то своем, я спросила:

– Послушай, Кузя, а вы успеваете учить написанную программу с Василием Даниловичем?

Мальчик тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала какая-то непривычная печаль.

– Учитель мне пощады не даёт, матушка, – тихо произнёс он. От этих слов у меня похолодело внутри.

– Пощады не даёт? – переспросила я, стараясь скрыть своё удивление. – Это как, мой милый?

Кузьма отстранился, поднял на меня свои синие, полные детской печали глаза.

– Да так, матушка, – проговорил, и его губы надулись. – Заставляет меня делать всё побыстрее. Раньше-то он рассказывал… рассказывал! А у меня знаешь, какие картинки в голове появлялись? И корабли, и пираты, которые через море… А знаешь, что такое море? Знаешь? Это вода от края и до края! И конца ей просто не видно! – мальчишка вдруг перескочил на другую тему. Глаза загорелись, когда он начал рассказывать о пиратах, о бескрайних просторах океана, о приключениях и сокровищах. Он увлеченно размахивал ручками, пытаясь передать всю мощь волн и скрип мачт.

Но даже в этом детском восторге я почувствовала перемену. Раньше Василий Данилович был не просто учителем, он был для Кузьмы рассказчиком, проводником в мир фантазий, умеющим разжечь воображение. Теперь же его уроки стали суше, строже, лишенными той живой искры, что так нравилась сыну. И от этого понимания мне стало еще горше.

Василий изменился не только по отношению ко мне, но и к Кузьме. Он словно возвёл вокруг себя стену, отгородившись от всех тёплых чувств, которые, как мне казалось, мы разделяли. Что же произошло? И почему он так старательно делает вид, что ничего не было? Эта мысль тяжёлым камнем легла на сердце.

А за окном все сильнее завывал ветер, вторя моему внутреннему смятению.

Напряжение витало в воздухе, словно морозный пар, который с каждым вдохом обжигал легкие. Прошло несколько дней с того утра, когда я, наконец, стряхнула с себя пелену отчаяния, и с каждым часом во мне крепла уверенность в правильности принятого решения.

Это было не желание мести, нет. Это была потребность в ясности, в защите моего ребенка и моего, пусть пока и хрупкого, но все же счастья. В один из таких дней, когда наш учитель явился снова, я с замиранием сердца ждала удобного момента. После очередного урока, когда Кузьма, наскоро допив свой чай, с искрящимися глазами отпросился на улицу к своей подруге, в комнате повисла тишина, наполненная только треском поленьев в камине.

Василий Данилович, казалось, почувствовал что-то. Он аккуратно сложил учебники, его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на долю секунды, прежде чем вернуться к бумагам.

– Василий Данилович, не могли бы вы задержаться на пару минут? – произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно, без дрожи. Он поднял на меня свои серые глаза, в которых мелькнуло что-то похожее на ожидание, и кивнул.

– Конечно, Алла Кузьминична. Я к вашим услугам.

Я встала и подошла к окну, обводя взглядом заснеженный двор, где уже весело мелькали Кузьма и маленькая дочка белошвейки Натальи. Она приезжала иногда из поместья вместе с учителем, и даже слушала порой уроки вместе с моим сыном. Тот очень радел за образование юной особы.

Собралась с мыслями, глубоко вдохнула и повернулась к собеседнику. Мой взгляд был твердым, но в нем не было злости, лишь печальная решимость.

– Прежде всего, я хотела бы искренне поблагодарить вас, Василий Данилович, за вашу помощь, – начала я, стараясь подобрать самые культурные и взвешенные слова. – Вы приложили немало усилий, и Кузьма многое узнал благодаря вам. Он очень ценил ваши уроки… прежние уроки, – я сделала паузу, позволяя словам осесть в воздухе. Василий Данилович внимательно смотрел на меня, его лицо оставалось непроницаемым. – Однако, – продолжила я, чувствуя, как с каждым словом внутри меня крепнет стержень, – я пришла к решению, что мы больше не нуждаемся в вашей помощи. Я увидела, как в его глазах что-то дрогнуло, но он не произнес ни слова, лишь слегка наклонил голову, призывая продолжить. – Понимаете, у вас, как я полагаю, и без нас сейчас хватает… проблем, – я мягко, но настойчиво выделила это слово, намекая на его мать и его метания, на его внезапную холодность.

Собеседник, казалось, слушал меня и в этот момент прислушивался к своим ощущениям. Но я никак не могла разобрать – рад он моему заявлению, или же в данный момент ему просто интересно, чем это закончится.

– И, кроме того, Кузьма… Он очень привык к тому образу обучения, который вы использовали… до бала. К вашим историям, к тому, как вы умели оживить каждый параграф, каждую страницу. Он был увлечен, – я подошла чуть ближе, чтобы он мог видеть искренность в моих глазах, но не прочитать всей глубины моей обиды. – А сейчас мальчик очень расстроен. Ему явно не интересна… сухая подача текста. Он изменился, Василий Данилович. И, к сожалению, в этом изменении, на мой взгляд, есть и ваша роль. Мне очень жаль, но я не могу позволить, чтобы мой сын страдал из-за этого. Ему нужно не просто заучивать, ему нужно вдохновение.

Я смотрела на него, ожидая реакции. Было больно говорить эти слова, но гораздо больнее было видеть, как Кузьма теряет свой огонек, и как человек, который его зажег, теперь сам же его и гасит. В комнате снова воцарилась тишина, тяжелая и полная невысказанных чувств.

Василий Данилович медленно поднял руку и провел ею по подбородку, словно пытаясь стереть с лица маску невозмутимости, которая до этого момента была на нем. Его обычно спокойные серые глаза расширились, и в них промелькнуло нечто, похожее на искреннее изумление, смешанное с… болью?

Я заметила, как уголки его губ едва заметно дрогнули, а потом он и вовсе прикусил нижнюю губу. Это было настолько несвойственно его обычному сдержанному поведению, что я поняла – мои слова задели его гораздо глубже, чем он хотел бы показать. На мгновение его взгляд стал пустым, он смотрел сквозь меня, словно переваривая информацию, которая никак не укладывалась в его привычную картину мира.

Я видела, как в его мимике, в легком напряжении скул, в едва заметном движении бровей, разворачивалась целая внутренняя битва. Он словно боролся с невидимыми противниками, пытаясь собрать свои мысли, понять, что произошло, и как на это реагировать. Мне показалось, что он собирался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он сглотнул, и лишь крепче сжал губы.