СМЕРШ – 1943. Книга третья - Барчук Павел - Страница 11

– Начальничек… Слышь, начальничек… Дай закурить, а?

Я поднялся со шконки. Плечо тут же прострелило так, что в глазах потемнело. Вот гадство! Похоже, чтоб нормально существовать в этом времени, мне постоянно надо быть на адреналине. Тогда и ранения по фигу, и контузии.

Подошел к дощатой стене, приник к широкой щели между досками. В соседней камере, понуро опустив плечи, сидел мужичок лет сорока. Может, чуть больше. Из освещения у нас были одинокие лампочки, которых хватало лишь на то чтоб разогнать немного темноту, поэтому лица его толком не видел.

– Я не начальник, – негромко ответил в щель. – Такой же арестант.

– Эх… Плохо. А меня за водку загребли, – сообщил сосед, хотя его об этом никто не спрашивал. Видимо, с тоски и похмелья захотелось поговорить человеку. – Я обходчик железнодорожный. Михалычем звать. Ну, выпил чутка. А тут комендантский патруль… Да я б и не пил, паря, если б не страсть такая!

– Какая страсть? – рассеянно спросил я, осторожно трогая перевязанное плечо.

Интересно, насколько быстро заживёт? Хреново, что в этом времени еще нет лекарств, способных поставить на ноги максимально быстро.

– Да баба моя. Грымза. Дома пилит и пилит… Пилит и пилит… Никакой жизни. Я ж потому повадился с поллитровкой ходить на одно гиблое место. Подальше от глаз. Там тихо, начальства нет, патрулей тоже. Да и люди вообще не суются. А моя так точно не полезет. Испужается.

– И что за место? – спросил я.

На самом деле, слушал Михалыча в пол уха. Задавал вопросы просто так, чтобы отвлечься от боли. Ну и наверное, потому что самому не хотелось сидеть в тишине. Ждать и догонять хуже всего. Можно умом тронуться. А мне теперь только ждать остается.

– Церковь старая, разрушенная. Возле Коренной пустыни, – выдал вдруг обходчик, – Там от храма одни стены да колокольня остались. Никто не суется, боятся. Говорят, иной раз по ночам призраки шастают. Огоньки летают всякие. Место намоленное, а его кровью залили… Нельзя, так. Я то, вишь, раньше в эту ересь не верил. Бабкины сказки. А вчера… – Михалыч громко хмыкнул, – Вчера сам убедился. Пришел, значит. Сел. Налил стопочку… Огурчики разложил соленые. Курва моя солит. Ох и вкусные… И тут началось!

Голос обходчика дрогнул. Он вдруг замолчал.

А мне, наоборот, стало очень интересно. Слишком неожиданно снова всплыла эта церковь. И главное, она уже несколько раз фигурировала в истории Пророка, но нас все время что-то от нее уводило. Так и не проверили.

– Что началось? – спросил я. – Ты не бойся, Михалыч. Рассказывай.

– Чертовщина! Вот те крест! – Обходчик в порыве эмоций подскочил на месте и перекрестился, – Наверху, в колокольне, куда и лестницы-то давно нет, свет замерцал. Синий такой, мертвенный, жуткий! Будто глаз бесовский открылся. И гул пошел, утробный, ровный… Как будто из-под земли кто-то стонет. А потом защелкало! Быстро-быстро. Мерзко так, словно мертвецы костями стучат! И шепот… Голоса не наши, не человечьи, бормочут что-то на тарабарском. Я как этот синий свет во тьме увидел, да кости эти услышал – деру дал, аж пятки сверкали! Вот потому прямо в руки патруля и угодил. Бежал, сломя голову. Думал, призраки балуют. Души священников убиенных…

Я замер. Боль мгновенно отступила на задний план.

Призраки. Синий мертвенный свет. Утробный гул. Щелчки, похожие на стук костей.

Мозг мгновенно перевел мистический бред еще не протрезвевшего обходчика на сухой язык технических фактов.

Синее свечение – это, скорее всего, мощные радиолампы, кенотроны, которые светятся во тьме при подаче высокого напряжения.

Но почему патрули не заметили синий свет? По-моему, вполне себе тревожный признак. Я лихорадочно принялся вспоминать, как выглядит церковь. Видел же ее издалека несколько раз.

У колокольни глухая кирпичная кладка… она уцелела. А если еще радист накрывается с головой плотной плащ-палаткой… Вообще ни черта не будет видно.

Михалыч разглядел отсветы только потому, что залез внутрь самих руин, в слепую зону для патрульных, и посмотрел наверх сквозь проломы.

Утробный гул – это умформер, преобразователь, который делает из низкого напряжения аккумуляторов высокое для питания станции.

Стук костей – сухой треск электромагнитных реле и скоростная работа на телеграфном ключе.

А бесовские голоса – прорывающийся из наушников немецкий радиообмен.

Твою мать! Да там же радиостанция! Прямо в разрушенной колокольне, которая стоит неподалёку от штаба.

Это, черт возьми, дьявольски гениально!

Пеленгаторы радиоразведки рыщут по лесам, выглядывают вражеские передатчики на заброшенных хуторах и в серой зоне фронта. Никому в голову не придет искать шпионскую рацию в двадцати метрах от штаба Рокоссовского.

Но… Если включить мощный передатчик так близко от штабных радиоприемников, он создаст дикое электромагнитное поле. У наших радистов в наушниках будет стоять сплошной рев. Они бы тогда сразу поняли – кто-то фонит прямо у них под боком. Тогда почему ничего не замечают?

Тут же прямо в темечко ударила ещё одна мысль. Ответная.

Время. Радист знает график выхода в эфир нашего штаба!

Он вещает строго в те моменты, когда работают мощные передатчики СМЕРШа или штаба фронта по соседству. Когда наши радисты выходят на связь, в эфире стоит такая плотность радиообмена и помех, что сигнал немцев просто прячется в этой тени.

Если у штабных и возникают наводки, они списывают их на работу собственного узла связи или соседних армейских раций. Радист синхронизировал свою работу с нашим расписанием. Самое темное место – под свечой! То есть, ему сообщают об этом.

Кто? Та-дам! Долбаный Пророк. Больше некому. Мельников уже никому ничего не сообщит. Ну или в роли ралтста выступает сам Крестовский. Такое тоже может быть.

– Слышишь, Михалыч, – тихонько позвал я обходчика. – А во сколько это было? Во сколько ты призраков увидел?

– Дык… Часа два прошло с полуночи. Ближе к трем. Самое бесовское время.

– Понял… А патруль что? Не сказал?

– Ты чего? – громко хохотнул Михалыч, – Меня же за сумасшедшего примут да быстренько отправят подальше от посёлка. В Свободе все, кто остался, на военных работают. Или на станции трудятся. Ежли начну про всяких призраков баять, кто оставить здеся? А у меня мегера. Она прибаливает чуток. Я ее пайками подкармливаю, да к докторам ходим. Докторов то теперича в Свободе много. Ей отсюдова нельзя уезжать. Ну и мне значит, тоже.

Я медленно вернулся на топчан. Сел.

В памяти вдруг всплыли наполовину обгоревшие документы, которые чудом вытащил из печки в доме Лесника. Немецкие удостоверения личности. Подлинные бланки Абвера.

Мы тогда с Карасевым сильно удивилось – на кой черт группе диверсантов, заброшенной в советский тыл, немецкие аусвайсы? Им наоборот, нужны наши документы. Чтоб под русских закосить.

А теперь… Теперь я, кажется понимаю, почему именно так.

Пророк готовит финал своей операции. А потом он хочет уйти за линию фронта. К немцам.

Сейчас, похоже, начался подготовительный этап. Здесь, на территории штаба практически в наглую, неизвестный радист передает информацию фашистам. Может ли это быть сам Крестовский? Вполне. Вообще не удивлюсь.

Но что именно? Какой удар он нанесет в качестве финального аккорда? Зачем ему эта сверхмощная рация на колокольне?

Мне хватило ровно пять минут, чтоб понять – ответ лежит на поверхности.

Крестовский знает историю Курской битвы так же хорошо, как и я. На календаре сейчас… Я мысленно посчитал дни, проведенные мною в Свободе. Получается – двенадцатое июня. Немецкая операция «Цитадель» начнется только пятого июля…

Но мы-то с Крестовском знаем – Центральный фронт Рокоссовского уже практически полностью готов к обороне.

Самое главное – резервы. Стальной кулак фронта. Прямо сейчас в тылу, в лесах, в балках под Ольховаткой и станцией Поныри, скрытно сконцентрирована 2-я танковая армия, а вместе с ней 9-й и 19-й танковые корпуса. Беспрецедентная плотность войск.