После развода. Даже если без тебя - Мара Алекс - Страница 3

Даже бизнес у нас один: семейные кафе-пекарни «Сдобное счастье». Их у нас две, и Андрей как раз начал подготовку к открытию третей. Он отвечает за организацию поставок, оборудование, финансы и маркетинг. А я отвечаю за работу кафе. Разрабатываю рецепты, придумываю названия для выпечки и общаюсь с заказчиками.

В институте мы оба изучали бизнес и менеджмент, однако я с детства обожала печь. Так у нас и родилась идея семейного бизнеса. Со временем мы «выросли», наняли пекаря, кондитера и менеджера, но всё равно, у наших кафе семейная душа. Клиенты любят тёплую, домашнюю атмосферу, где выпечка приготовлена с любовью.

Только…

Ничего этого больше нет. Ни тёплого, ни домашнего. «Мы» закончились. Словно кто-то вынул душу из нашего брака – и он ещё какое-то время существовал по инерции, притворялся, что дышит… А потом погиб.

От наших семейных кафе остались только кирпичи, печи и столики, а душа ушла.

Раньше в каждом нашем пироге, в каждой булочке был кусочек нас.

А теперь «нас» нет.

Идти становится всё труднее. Левая нога пульсирует болью. Пытаюсь понять, что с ней – наклоняюсь, ощупываю, но сосредоточиться невозможно. Перед глазами всё плывёт. Голова кружится – странное ощущение: вроде стою, а вроде плыву, как в полусне.

Сворачиваю в первый попавшийся двор, будто инстинктивно ищу угол, где можно свернуться клубком. С трудом опускаюсь на поребрик. Осматриваю ногу. Левое колено распухло, кожа натянулась, горячая на ощупь. Ниже – голень в крови, рваная ссадина. Разорванный чулок прилип к ране.

Тру глаза ладонями, как будто этим можно прогнать туман, заставить мозг снова работать в полную силу. Но перед глазами всё равно рябит.

До меня наконец, с очень большим опозданием доходит, что я долго брела в неизвестном направлении и не знаю, где оказалась.

Незнакомый район, двор.

Сумочка осталась в машине.

Смутно вспоминаю, что по пути ко мне подходили прохожие, предлагали помощь. Меня окликали из подъехавших машин, из дворов.

Чётко помню только одно: муж ко мне не подошёл. Не окликнул, не побежал следом, не позвал, не волновался…

Не, не, не…

В который раз осматриваюсь, но с нулевым результатом.

Где я, чёрт возьми?

Вспомнить бы, зачем сюда шла…

Хотя, скорее всего, я шла не «куда», а «откуда». Хотела убраться подальше от мужа и подколодной змеи, которую по наивности и дурости пригрела на своей груди. Чем дальше, тем лучше.

Дверь подъезда открывается, и ко мне спешит миловидная пожилая женщина. Хлопочет вокруг, переживает…

Так приятно, когда вокруг неравнодушные люди, бросающиеся на помощь!

Сегодня мне повезло, почти все оказались неравнодушными.

Кроме моего любимого и любящего мужа.

– У вас что-нибудь сломано? – Женщина пытается докричаться до меня сквозь туман шока.

– Только моя жизнь, – отвечаю правдиво.

На её лице искреннее сострадание. Она сжимает моё плечо, поглаживает.

– Вы можете идти? Я только сейчас увидела вас из окна, иначе давно бы вышла. Мой муж врач, но он сейчас моется в душе. Если вы сможете подняться в квартиру, то он окажет вам первую помощь. Если не сможете, то он выйдет сюда через несколько минут.

С трудом поднимаюсь на ноги. Иду за женщиной в их квартиру.

Мне повезло.

Вокруг множество добрых людей.

Кроме моего мужа.

5

Пока муж моей спасительницы, Есении Петровны, домывается в душе, она укладывает меня на диване.

Приносит полотенца, тёплую воду и аптечку размером с отдел супермаркета. Чувствуется, что я попала в медицинскую семью.

Есения Петровна садится рядом и касается моего лица ватным диском, пропитанным чем-то прохладным и щиплющим. Руки у неё лёгкие, уверенные, как у человека, привыкшего ухаживать за другими.

– Так… вот тут царапина, но не глубокая, надо только промыть, – бормочет себе под нос.

Я чувствую, как она осторожно касается моей щеки, потом подбородока. Где-то на периферии сознания ощущаю тупую боль, но всё ещё словно через вату. То ли от удара, то ли от шока ощущения притуплены.

Находятся новые ссадины – на предплечье, на запястье. Вероятно, это из-за разбитого стекла. На моём колене тонкое полотенце с затейливой ручной вышивкой, поверх него пакет замороженного зелёного горошка. Холод проникает сквозь кожу, успокаивает жар и пульсацию в распухшем суставе.

– Жалко портить такое красивое полотенце, – говорю я в неловкой попытке выдавить из себя что-то вроде благодарности или хотя бы осмысленной фразы. – Замажу его кровью, грязью, и вам придётся выбросить. Вы сами его вышивали?

Есения Петровна отрывает взгляд от моей руки, морщит лоб. Судя по её удивлённому лицу, я перебила её в середине предложения – она явно что-то говорила. Её слова смешивались с шумом в моей голове, с пульсацией крови в висках и доносились до меня словно через толщу воды.

– Простите… Я не хотела вас перебить. Просто… после аварии я немного в шоке. Или много.

Чувствую, как пальцы Есении Петровны на мгновение замирают на моей коже.

– Да что вы, не волнуйтесь! Я всё понимаю, Сашенька. И о полотенце не беспокойтесь, оно совсем старое, я уже сто раз его штопала. Я так люблю вышивать, что в доме от моих работ нет прохода. Всё в подушках, салфетках, наволочках… Даже халаты у мужа с вышивкой. Он пытался ворчать, но ничего не поделаешь, пришлось привыкнуть. – Усмехается уголком губ.

Мы в уютной, тёплой комнате с вышивкой в рамках на стенах и десятком семейных фотографий.

– Очень красиво! А сейчас вы что вышиваете?

Есения Петровна щурится, поглаживает меня по руке.

– Я вам всё расскажу и покажу, если захотите, но сначала давайте позаботимся о вас. Надо сообщить вашим родным об аварии и о том, где вы находитесь.

В её голосе очевидное сочувствие. Не иначе как она догадывается, что сейчас мне хочется говорить о чём угодно – о вышивке и о её внуках, – только не об аварии.

– Мой… родной уже знает об аварии. Он ехал в той же машине, но был слишком занят своей любовницей, чтобы помочь жене.

Глаза женщины на секунду расширяются, потом она кивает с пониманием.

– Вы только что узнали о них?

– Да, перед самой аварией. Девушка гостит у нас дома. В машине они с мужем думали, что я спала, и… – Повожу рукой и морщусь. – Они даже не постеснялись водителя.

Дальнейшие объяснения не нужны, и так всё понятно. Прозаично. Обыденно. Гадко.

– Вы уже знаете, как поступите дальше?

В задумчивости закрываю глаза. Пытаюсь представить, какой будет моя реакция, когда я наконец приду в себя.

– Я буду рвать и метать. Метать и рвать, – отвечаю уверенно.

– Это хорошо. Мне кажется, у вас это получится очень эффектно.

– Я бы многое отдала, чтобы никогда больше не видеть мужа, но, к сожалению, у нас общий бизнес.

– Можно спросить, какой?

– Кафе-пекарни «Сдобное счастье».

Мужской голос раздаётся так неожиданно, что я вздрагиваю.

– Меня давно мучает один вопрос, и я наконец-то смогу его задать! Что вы добавляете в «Ванильную радость»? В ней не только ваниль, а что-то ещё – то ли карамель, то ли сгущёнка. – В комнату заходит муж Есении Петровны в домашних брюках и рубашке. Он явно одевался в спешке, торопился мне помочь. Стряхивая влагу с седых волос, придвигает стул и одновременно говорит жене. – Сень, это та самая пекарня, где Миша покупает хлеб.

– Ой да, точно. Сын с невесткой всё время к вам ходят за хлебом, а внуки обожают ваши булочки с корицей.

– Давайте сначала разберёмся с вашими повреждениями, а потом вы обязательно расскажете мне секрет «Ванильной радости». Я вообще-то не любитель сладкого, но, когда мы ездим к сыну, всякий раз съедаю у него это пирожное и не могу угадать, с чем оно. Очень вкусно! – Лицо мужчины складывается в привычные морщины, добрые и мудрые.

– В нём белый шоколад, – говорю заговорщическим шёпотом.