Бывшие. Скандальная беременность (СИ) - Громова Марьяна - Страница 13

Подтягиваю ее за ягодицы к краю машинки. И, приставив головку к лону, рывком вхожу в нее на всю длину.

Замираем, соприкасаясь лбами. У нее трепещут ресницы. И она хватает ртом воздух, как будто не может надышаться.

Трахаю ее так, как она просила. Оргазм подступает так быстро, что даже жаль. Я еще хочу!

— Давай… Еще… — шепчу ей, выходя и толкаясь снова. Разгоняюсь, каждый раз дергая ее за бедра к себе навстречу. И когда она начинает сокращаться на мне, не могу сдержать дурацких слов, которые говорю не разумом сейчас, а сердцем:

— Я уже всё… хочу тебя… люблю тебя…

От эти слов — неожиданно вырвавшихся, ненужных именно сейчас, когда я перед нею так обнажен и уязвим, во мне словно взрыв происходит. Сначала в голове, а потом намного ниже. И я едва успеваю выйти из нее и кончить на остатки растерзанной одежды…

Подхватив под бедра, несет в спальню.

Позволяю. Приятно, когда мужчина может может себе позволить поднять тебя вот в такой, прямо скажем, неудобной позе и понести. Есть в этом что-то такое… первобытное, дикое. Как будто я — маленькая и нежная, а он — большой и сильный. И вот он подхватил свою добычу и понес туда, куда захотел! А добыча и рада не сопротивляться. И вообще рада всему, что с ней будет делать самец. Потому что он — главный, он — сильный…

Тело получило свое. И мозг постепенно возвращается к нормальной работе. И я, конечно, вспоминаю, как хотела себя вести и что делать.

Позволяю себе ровно две минуты, а ему уложить себя на кровать и растянуться рядом.

Пытаюсь прикрыть бедра остатками несчастной юбки. Но она сидела на бедрах плотно, и теперь лоскутки едва-едва сходятся.

— Оставь так, — убирает мою руку. — Это очень эротично выглядит.

Эротично? Мужское понимание эротики, конечно, в корне отличается от женского.

На мой взгляд это — жуть какая-то, юбки просто больше нет, на колготках дыра, одежда на мне вся испачкана.

Но он водит пальцами по моему колену, поднимаясь все выше и выше, и не спускает глаз с этого безобразия.

И тело мое, то самое, которое вот только что получило удовольствие, которое должно было бы довольствоваться этим, вдруг начинает реагировать на эти прикосновения. По коже бегут мурашки, внизу живота всё судорожно сжимается, так, словно его член все еще во мне. И мне снова хочется всего того, что он мне уже дал! а особенно вот этой нашей близости — объятий и поцелуев и понимать, что он меня хочет, что я ему нравлюсь…

А вот нет! Всё, Верочка! Хватит! Нечего тут слишком уж рьяно поощрять наглеца и предателя! Один раз еще можно списать на случайность, а вот два — уже закономерность.

Машу рукой в сторону его шкафа.

— Я возьму у тебя какую-нибудь одежду?

— Да, конечно, для тебя что угодно.

Встаю.

Ловит за руку. Тянет к себе обратно.

— Эй, куда? Не-е-е-ет, не отпущу! Мне мало. Я еще хочу!

— Хорошего понемножку.

— Вера, сама подумай, — говорит таким… воспитательным тоном, как будто я — несмышленый ребенок, а он — умный взрослый. И объясняет мне прописные истины. — Зачем тебе сейчас одеваться? На дворе ночь. Мы решили, что ты останешься до утра у меня. Пойдем в душ. Вместе… А потом…

Перебиваю его. Потому что его голос, который к концу фразы у него становится хрипловато-бархатным и тоже странным образом воздействует на мой разум и мое тело. И вместо нормальных мыслей о такси и доме, я уже начинаю представлять, что именно может случиться со мной и Максом в этом самом душе! Очень ярко представлять!

— Это ты решил. А я решила, что получила от тебя всё, что хотела. Теперь пора и восвояси.

— Что хотела? — замирает он, отпуская мою руку. — А «что хотела» — это… Это, что ли, секс?

— Да, Фомин, — открываю шкаф и начинаю рассматривать его вещи, лежащие в педантичном порядке на полке. Да-а-а, Верочка, с тобой-то он раскидывал свои тряпки по всей квартире и чтобы найти какую-нибудь футболку, запросто мог всё вышвырнуть с полки, а потом засунуть скопом. А тут вон — как по линеечке всё лежит. И тут всего два варианта — либо у него убирается женщина, либо одиночество воспитывает лучше, чем ты за годы вашего брака. — А ты как думал? У нас, у женщин, думаешь как-то по-другому работает, что ли? Думаешь, мы секса не хотим, или что?

— Да, вообще-то, я думаю по-другому, конечно. Но так понимаю, что тебя не очень-то и интересует, что именно я думаю, — задумчиво отвечает он с кровати.

— Правильно понимаешь, — усмехаюсь я.

Выбрав с полки спортивные штаны Фомина и удлиненную кофту без застежек, не стесняясь его, переодеваюсь. Ну, как не стесняясь? Конечно, я стесняюсь! И очень отчетливо ощущаю на себе его взгляд! И мне безумно хочется сбежать в ванную. Но ведь такое поведение будет явно противоречить тому, что я только что заявила! Одежда его на мне висит мешком, но сейчас же ночь, кто меня, кроме таксиста, увидеть может!

В кухне вдруг раздается жалобное мяуканье кошки.

— Слышишь? — оживляется Фомин. — Как я без тебя с животными справлюсь?

— Да уж как-нибудь, думаю, справишься, — заказываю в приложении такси. До приезда буквально три минуты — чтобы обуться и спуститься вниз.

Подумав, запихиваю остатки своих вещей в свою же сумочку и иду в сторону выхода из комнаты. Но на пороге останавливаюсь. Не могу удержаться!

Он лежит на кровати. подложив под голову руки и внимательно смотрит мне вслед.

— Ну, всё, пока, Фомин! Спасибо тебе за… всё!

Надеюсь, так понятно, что продолжений этого случайного безумия не будет?

Догоняет в прихожей. Обувается тоже.

— Я провожу.

Смысл провожать до такси? Ну, смысл? Если нужно просто спуститься и сесть в такси? Тем более, что приезжает она всего через пару минут после заказа!

Но я заставляю себя сдержаться и промолчать. В конце концов, его дело и его ноги — хочется ему, пусть бьет их!

Но в душе нарастает глухое раздражение — на Макса, на ситуацию, на себя, на весь мир! Потому что всё у меня как-то по-идиотски в жизни складывается, всё не так, как у людей!

Ну, переспали мы с Фоминым, ну, и чего теперь думать-то об этом?

Что, в первый раз, что ли? Столько лет жили в браке! И опять же, сама же придумала себе оправдание — представить этот секс, как один из многих, думать о нем так, словно это было просто удовлетворение низменных потребностей организма, как поесть или попить!

Но не получается.

Едем в лифте вниз.

Он облокачивается бедром о стену, сложив руки на груди.

Он такой… домашний, взъерошенный, помятый… И кто бы только знал, как сильно мне хочется лечь на его кровати к нему под бочок, обнять его, прижаться носом к лопатке и спать, дыша его запахом, чувствуя его тепло! Как мне хочется, вычеркнуть из памяти последние пять лет своей жизни и, особенно, те месяцы, которые предшествовали этим годам!

Молчим.

А нам не о чем говорить!

Обсуждать то, что произошло? Глупо.

Ругаться и вспоминать прошлые обиды? Бессмысленно.

А планы строить эти же самые обиды и не позволяют.

Лифт открывается.

И мне так горько-горько становится! Прям вот до слез!

Потому что сейчас я выйду, сяду в такси и уеду и… больше никогда уже не повторится это! Наша нечаянная близость, наше безумие… А я его всё еще люблю! И как бы ни болело от обиды и боли раненое сердце, как бы ни хотелось гордо выпрямить спину и сделать вид, что мне безразлично, я всё еще счастлива только рядом с ним…

— Вера, — шагает наперерез, перекрывая собой выход. Теряется, словно хотел что-то сказать, но вдруг упустил мысль или не может решиться. Это так не свойственно Фомину, что даже странно слышать! Разводит руками, вздыхает. — Мне нечего сказать, Вер! Кажется, уже всё сказал. И прощения просил. И в любви признавался. И не врал! Честное слово, ни словом не врал тебе — я и раскаиваюсь, и люблю… Не могу тебя силой удерживать рядом с собой. Хотя, — улыбается грустной улыбкой. — Честно скажу, хотел бы как угодно, пусть и силой! Живи и будь счастлива, Вера. Но помни, что я тебя буду ждать всегда. И, пожалуйста, пожалуйста! Приходи! Как угодно — на время, на минутку, навсегда… Я буду ждать!