Бывшие. Скандальная беременность (СИ) - Громова Марьяна - Страница 14

Я не помню, как я выхожу из подъезда. Не помню, как сажусь в такси и доезжаю до дома.

У меня перед глазами так и стоит картинка — его глаза, полные боли!

А в ушах так и звучат эти слова!

Ах, Вера, Вера! Это всего лишь слова…

Входящий звонок от Маши раздается в тот момент, когда я выхожу из такси.

Сажусь на скамейку возле дома. Вокруг — ни души, и света ни в одном окошке уже нет. И даже у нас нигде не светится мамин торшер. Странно — мамы дома нет… Обычно, во сколько бы я ни возвращалась, она не спит — ждет, вяжет свои бесконечные носочки или коврики для ванной.

Два часа ночи, мамочки!

У Маши точно что-то стряслось!

Отвечаю.

— Да! Машенька, что случилось?

— Вера Ивановна, — тараторит она в трубку. — Вы простите, что я так поздно звоню! Разбудила вас наверное!

Ох, Маша, я еще даже и не ложилась…

— Маш, всё в порядке. Я еще не спала.

— Вера Ивановна, мне посоветоваться надо…

И замолкает, видимо, не уверенная, что нужно продолжать. А у меня сердце сжимается от тревоги и… радости! Потому что она со мной решила посоветоваться! Со мной! Мне позвонила ночью! Это дорогого стоит! Значит, доверяет. Значит, нуждается во мне!

— Машенька, рассказывай! Или, если хочешь, я вообще сейчас к тебе приеду!

Ах, да! Машина же возле офиса осталась! Я ж в больницу к маме с Фоминым уехала…

— Нет-нет, что вы! Поздно уже! Просто Семён приходил…

Боюсь задавать наводящие вопросы, чтобы не выдать то, что я в курсе насчет Семёна! Страшно, что ее доверие ко мне, такое неожиданное, вдруг испарится — тогда уж точно мне его никогда не восстановить!

Но она молчит, и я не выдерживаю:

— Вы поговорили?

— Да. Вера Ивановна, он клянется, что любит меня. И он… про ребенка узнал! Ругался, что я не сказала. И еще сказал… Что… В общем, что готов ребенка забрать и сам его будет воспитывать, если я об аборте думаю…

Я даже могу представить, как именно мой взрывной и несдержанный сын это всё говорил бедной девочке! Уверена, что орал и оскорблял! И гадостей высказал немало. — Он уехал, а я…

Наревелась, наверное. А потом, так как позвонить больше некому, решила набрать мне, чтобы на него пожаловаться…

— Подумала. Что он, получается, хочет этого ребенка…

Мое сердце, тревожно бьющееся в груди, пропускает удар.

— А еще он говорил, что не изменял, что его обманули, а на самом деле он просто напился и уснул, и ничего с той девушкой у него не было! Я, конечно, в такую откровенную ложь не очень-то верю. Но вдруг? Вдруг так и есть? И что тогда получится? Что я по собственной глупости, из-за собственной гордости, всё разрушу?

Выдыхаю.

— Что мне делать, Вера Ивановна?

— Машенька, делай то, что подсказывает тебе сердце! — советую с чистой совестью. — Хочется простить — прощай! Мне он рассказал ровно то же самое, что и тебе! Неужели посмеет врать нам обеим? И знай, я… всегда тебе помочь готова! И с ребеночком, и просто… И я на твоей стороне. И сейчас и потом буду!

Это нелегко сказать. Потому что сын у меня один. И я его очень люблю. Но… И внуков у меня тоже нет! А я хочу, чтобы этот малыш родился и жил! И я хочу, чтобы эта девочка, обиженная, но любящая, была счастлива. — Ну, вот как я его теперь прощу, — начинает плакать она. — Я столько всего наговорила ему. И что ненавижу его! И что никогда не прощу! И что на порог не впущу! И про аборт! Я уже всем рассказала, что мы разводимся и какой он козел!

Что-то эта ситуация мне напоминает…

Вздыхаю.

Сижу на кухне у Маши. Пьем чай с пирожными, забив на фигуры.

На кухне чистота. Я очень стараюсь не смотреть по сторонам и не отмечать про себя то, что невольно цепляет глаз! Разве ж я не понимаю? Я когда с Фоминым развелась, до самого маминого переезда ко мне вообще об уборке не думала! Ну, смысл квартиру драить, если жить не хочется⁈

— А мне вот и пожаловаться некому! — возмущается она. Не плачет, не жалуется, а возмущается! Я считаю, это — хороший знак. Потому что может означать только одно — девочка вышла из депрессии и начала думать, как жить дальше! И, вероятно, уже и сама приняла решение, просто это решение теперь нужно как-то оправдать… — Мама твердит, чтобы бросала его, разводилась и не думала прощать! А я вот думаю… ребеночек же… Ему отец нужен!

Хорошее оправдание. Открываю рот, чтобы согласиться, но закрываю его снова. Я — сторона заинтересованная, мое отношение к ситуации Маше и самой понятно.

Вот интересно, если бы Семён был ребенком, когда Фомин пошел налево, как бы я поступила?

При мысли о нем что-то сладко и болезненно сжимается в душе. Сволочь же! Сволочь! Снова отравил своим ядом… А я, дура, поверила!

— А Фомин, гад, почувствовал, что мне малыша жалко. И бьет по-больному. Фотки деток присылает. В пеленочках, в распашоночках, в колясках.

Невольно улыбаюсь. Нет, не от умиления действиями своего сына, а потому, что чувствую облегчение! Ничего они не расстанутся! Поругаются, повоюют и помирятся! И ребеночка сберегут!

Как Макс радовался, когда узнал, что у него сын будет! Светился, как медный самовар. Всем друзьям хвастался. Имя выбрал сам.

А как он нас из роддома встречал! Вся комната в цветах и воздушных шарах была! Вкусностей мне накупил. И, главное, ничего из купленного мне тогда нельзя было. И мама ему об этом говорила! А он все равно… Потому что очень хотел меня порадовать!

И мы тогда были счастливы очень. Первую ночь вставали к малышу каждую секунду, дыхание его слушали, любовались им…

Отвлекаюсь на собственные мысли. И перестаю слышать даже, что говорит Маша.

Прихожу в себя только когда слышу свое имя.

— Правда, Вера Ивановна? — говорит она и вопросительно смотрит на меня.

— Маш, ты прости, я задумалась. Вспомнила Семена маленького. Как мы его в квартиру принесли. Первую ночь в доме вспомнила. Он когда рос, был такой болезненный, мы из больниц не вылезали. Макс работал, как проклятый, но каждый вечер к нам приезжал. Его даже в палату запускали, хотя вообще-то там с этим строго было. Потом оказалось, что он медсестрам деньги совал, чтобы, значит, с нами побыть. Приедет, берет Сёмку на руки и носит по палате. А я падаю на кровать и сплю, как убитая! Так вот целый день ждала, когда муж приедет. Девчонки смеялись, мол, некоторые ждут мужа, чтобы домашних вкусняшек поесть, а я, чтобы поспать!

— Вредный был, да? Я тоже болела часто в детстве. Мама мне это постоянно высказывает. Эх! Наследственность у нас не очень, — кладет руку на плоский живот. Гладит. — Придется помучиться!

Я с умилением смотрю на нее. Прям вот не терпится понянчиться маленького! И только открываю рот, чтобы это сказать, как раздается звонок в двери.

У Маши опускаются плечи.

— Мама приехала, — поясняет она.

Ах, мама⁈ Вот ее я, как раз, и желаю увидеть сейчас! Сейчас я ей выскажу, как к аборту ребенка подталкивать и к разводу!

— Зови маму! Сейчас я ей пару ласковых скажу!

Но Катя, видимо, в пороге замечает мои кроссовки. Потому что, пошептавшись с Машей в прихожей, неожиданно громко объявляет:

— Ой, дочь, мне некогда сегодня! В новый салон на работу устраиваюсь!

Подхватываюсь с места. Чуть ли не бегом выскакиваю к выходу.

У меня настроение боевое — дальше некуда! Так просто не выпущу гадину!

— О, Катерина! — сама про себя отмечаю, что говорю в точности также, как моя мать, но что поделать — гены пальцем не задушишь! — А что же ты, даже чаю не попьешь с нами?

— Здравствуй, Вера! — опускает испуганные глаза. — Да мне тут позвонили…

— Пять минут удели нам с Машей! Иначе я ведь с тобой поеду по твоим делам!

— Ну, вот почему ты, Вера, так говоришь, будто мне на мою дочь плевать! — неожиданно возмущается Катерина. — Просто так сложились обстоятельства.

— Знаю я твои обстоятельства. Не к Максу там торопишься?

У меня про Фомина вырывается неожиданно — я и не хочу этого говорить! Но вот говорю и всё!