Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 6

Лайна принесла одеяло и накрыла обоих. Она не сказала ни слова, и на её лице стояло выражение, которое я видел один раз в другой жизни — у медсестры в онкологическом отделении: профессиональное сострадание, точное и бесслёзное.

Я отошёл от стены. Прижался спиной к брёвнам и посмотрел на переплетённое из корней небо.

Потом вернулся к первой щели.

Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно. Водоворот раскрутился тяжело, со скрипом, как раскручивается маховик, которому не хватает смазки. Каналы в предплечьях горели, но я направил поток к глазам и выжал из себя три секунды витального зрения.

Красная зона вспыхнула знакомой палитрой боли. Восемь тел на лежанках. Грузная женщина, которая кивнула и отвернулась, старик с желтушной кожей, мальчик с синими ногтями, ещё двое мужчин, ещё одна женщина, парнишка лет шестнадцати с раздутыми венами на шее, и девочка в руках отца.

Я слушал их кровь.

Тон грузной женщины одинарный, тихий, угасающий. Она умрёт сама, без обращения — её организм сдастся раньше, чем мицелий успеет прорасти. Старик с желтушной кожей — тоже одинарный, но громче, его печень ещё боролась.

Мальчик с синими ногтями — раздвоенный. Два голоса — человеческий и чужой, переплетённые, как две нити в верёвке. Чужой голос тихий, пока ещё тихий, как тихи первые всходы в грядке, когда семя лопнуло, но стебель не показался из земли.

Парнишка с раздутыми венами — раздвоенный. Чужой голос громче, чем у мальчика. Мицелий рос быстрее, питаясь молодой, сильной кровью.

У девочки раздвоенный. Чужой голос почти такой же громкий, как человеческий. Двенадцать-восемнадцать часов.

Я разорвал контакт и сел на землю, потому что ноги отказались держать. Пульс стучал в висках — сто двенадцать, может, сто пятнадцать. Правое предплечье онемело от локтя до кончиков пальцев, и я сжимал и разжимал кулак, пытаясь вернуть чувствительность.

Трое из восьми терминальных превращались в проводников. Через сутки или раньше в лагере будет три новых существа с чёрными глазами и чужой улыбкой, и каждое из них будет сильнее взрослого мужчины, и каждое попытается уйти на восток, к больной Жиле, утаскивая за собой тело, которое когда-то принадлежало человеку.

Часы тикали, и каждый удар моего собственного больного сердца отсчитывал время, которого у нас не было.

…

Рассвет сочился сквозь кроны медленно, как сочится гной из плохо промытой раны: сначала серое пятно на востоке, потом мутная желтизна, потом свет, от которого не становилось теплее в этом мире.

Я пришёл к Аскеру ровно через час после того, как небо залил свет от кристаллов.

На крыльце сидел Дрен, опираясь на палку, и когда я поднялся по ступенькам, он молча кивнул на дверь.

Аскер сидел за столом, над которым горела лучина, воткнутая в глиняную плошку с салом. Перед ним лежали четыре черепка, уложенные в ряд, как карты в пасьянсе, и на каждом я различил цифры — корявые, но аккуратные. Староста вёл учёт ресурсов по привычке, которая пережила все катастрофы.

Он поднял голову, когда я вошёл, и я увидел лицо человека, который не спал трое суток. Кожа серая, как древесная зола, глаза ввалились, мешки под ними набрякли тёмным, почти чёрным, и на щеках проступила щетина — редкая, седая, которой я раньше не замечал.

Но глаза были ясные.

— Садись, — сказал Аскер. Голос ровный, без следа усталости.

Сел на табуретку напротив. Колено скрипнуло, и я подавил гримасу.

— Рассказывай, — продолжил он. — Только цифры и только то, что я могу сделать. Про грибницу в мозгу и чёрные глаза уже слышал от Тарека. Он стоял на вышке и видел больше, чем мне хотелось бы.

— Цифры такие, — начал я. — Семьдесят человек за стеной. Двадцать три здоровых или в ранней стадии, их можно вернуть. Шестнадцать в средней фазе, лекарства хватит, если Горт доит пиявок без перерыва и плесень даёт новую порцию к вечеру. Девять терминальных, из которых трое обращаются прямо сейчас, пока мы разговариваем.

Аскер не моргнул. Его пальцы лежали на черепке с цифрами — неподвижные, тяжёлые.

— Обращаются, — повторил он. Не вопрос, а констатация, произнесённая тоном человека, который пробует на вкус новое слово, чтобы понять, горчит ли оно.

— Грибница прорастает по сосудам в мозг. Когда добирается, тело перестаёт быть человеком и становится транспортом. Идёт на восток, к больной Жиле. Сильнее взрослого мужчины, не чувствует боли, не реагирует на голос.

— Сколько времени?

— У одного двенадцать-восемнадцать часов. У двоих сутки-полтора. Потом они встанут, как тот старик, и пойдут.

Аскер помолчал. Его взгляд скользнул по черепкам на столе, задержался на самом правом, где были выписаны запасы еды.

— Еда, — сказал он, как будто перелистнул страницу внутри головы и перешёл к следующему пункту. — На сорок семь ртов внутри стен запаса на двадцать дней. На сто двадцать, если считать тех за стеной, на пять. Колодец пока чистый, но ты сам говорил, что дело недель. Вода из ручья отравлена, ту, что из леса таскали, кипятить четверть часа, и то не уверен.

Он поднялся, подошёл к окну — узкой прорези в стене, затянутой промасленной тканью. Отодвинул ткань. Серый свет упал на его лысую голову.

— Кто работает, тот ест полную порцию, — продолжил он, глядя наружу. — Кто не может работать — половину пайки. Дети и кормящие без урезки. Рационирование с сегодняшнего дня, без обсуждений, без голосований. Мне плевать, что скажет кто-то из твоих беженцев. Они на моей земле и жрут мою еду.

— Они не мои.

— Они пришли к тебе, Лекарь. — Аскер повернулся, — Ко мне они бы не пошли. К Варгану, который лежит с перебинтованной ногой, тоже. Они пришли потому, что кто-то пустил слух, что в Пепельном Корне есть лекарь, возвращающий с того света. И теперь мне нужно знать, кто пустил этот слух.

Он сел обратно за стол, положил руки перед собой и посмотрел мне в глаза.

— Они говорят, их послала старуха. Какая старуха, Лекарь?

Я не сразу понял. Потом понял и почувствовал, как в груди что-то сжалось, как сжимается кулак.

— Элис?

— Элис, — подтвердил Аскер. — Четыре дня назад исчезла — хижина пуста, котомки нет. Несколько черепков из архива Наро пропали, я проверял. Никто не хватился, потому что последние недели она жила отшельницей. С тех пор, как ты занял дом Наро, она со мной двух слов не сказала, а с остальными и подавно.

Элис. Шестьдесят семь лет, нулевой Круг, полуслепая, хромая, с характером, от которого кисло молоко и вяли цветы. Бывшая ученица Наро, потерявшая наставника и проигравшая мне — чужаку, пришельцу, занявшему чужое место.

— Позови Кирену, — сказал я.

Аскер кивнул Дрену, который стоял в дверях. Через три минуты пришла Кирена — плечистая, молчаливая, с топором, который она, кажется, не снимала даже во сне.

— Элис, — повторил Аскер. — Что знаешь?

Кирена прислонила топор к стене и села на лавку у двери. Её движения были медленными, основательными.

— Знаю, что старуха не любила сидеть без дела, — сказала она. — Последнюю неделю ходила вдоль южной стены. Я видела дважды, утром, рано, когда выходила к нужнику. Думала, прогуливается, но нет — она щупала брёвна. Проверяла, где гнилые.

— Зачем?

— Я тогда не спросила. Сейчас думаю, искала место, где пролезть. Южная стена — слабое место. Там, где два бревна стоят на гнилых комлях, между ними щель в полтора кулака. Худой человек протиснется, если снять мешок и пропихнуть отдельно.

— Она пролезла, — сказал Аскер. Не вопрос.

— Пролезла, — подтвердила Кирена. — Других вариантов нет. Ворота на запоре, на вышке круглые сутки кто-то стоит. Через стену не перелезет — рост не позволит, руки не те. Значит, через щель.

Я смотрел на них обоих, и в голове выстраивалась картина, от которой перехватывало горло.

— Куда она пошла? — спросил я.

Кирена пожала плечами.

— Лес. Ночью. Старуха в шестьдесят семь лет, без оружия, с палкой и котомкой. Тут вопрос не «куда», а «как далеко».