Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 32

Дагон шевельнулся во сне, подтянул её ближе к себе и затих.

Ормен перестал качаться. Повернул голову и посмотрел на меня через щель в стене, и в его глазах было что-то новое.

— Ты слышал? — спросил он шёпотом.

— Слышал, — ответил я.

— Что это?

Я не знал, что это. Знал, что в Корневищах, где-то далеко внизу, под слоями мёртвых корней и живых, под Жилой и под мицелием, под всем, что я успел изучить и понять за эти недели, что-то пульсировало раз в минуту, ровно и спокойно, как пульсирует сердце спящего великана. И оно не спало или уже не спало, или просыпалось медленно, как просыпаются существа, которые спали так долго, что мир вокруг них успел измениться до неузнаваемости.

— Не знаю, — сказал я Ормену. — Пока не знаю.

Он кивнул и отвернулся. Снова обхватил колени руками. Но качаться не стал, просто сидел, и в тишине я слышал его дыхание — неровное, рваное, дыхание человека, который получил ещё один вопрос в мире, где и без того было слишком много вопросов и слишком мало ответов.

Я убрал ладонь от стены и пошёл к дому Наро. Горт уже вернулся: у двери стояли два мешка, связка верёвок и нож в кожаном чехле, разложенные аккуратно, как хирургические инструменты на лотке. Он спал на шкуре у стены, свернувшись калачиком, и его дыхание было ровным, спокойным, как дыхание человека, который сделал всё, что мог, и доверил остальное утру.

Я лёг на кровать, закрыл глаза и слушал звуки этого мира.

Корень.

Я не знал, что это слово означает, но чувствовал, что скоро узнаю, и это знание будет стоить дорого, как стоило дорого всё, что узнал в этом мире: каждое открытие оплачивалось кровью, или временем, или чьей-то жизнью, и я подозревал, что на этот раз цена будет самой высокой.

Закрыл глаза и заставил себя уснуть, потому что завтра мне понадобится всё, что у меня есть — знания, руки, бальзам, нож и четверо людей, готовых идти за ворота в мир, где человек не хозяин и не гость, а добыча.

Сон пришёл не сразу, но пришёл.

Бальзам получился гуще, чем вчерашний образец.

Я размешивал его костяной палочкой в глиняной плошке, и в доме стоял запах, который за последние часы стал для меня привычным. Жир принял в себя сок красножильника и каплю экстракта, загустел до консистенции оконной замазки, и когда я провёл палочкой по стенке плошки, след остался ровным — не стекал, не расслаивался.

— Горт.

Парень подал вторую плошку — чистую, и я разделил бальзам на две порции. Основная, побольше, подойдёт для группы. Остаток, с палец толщиной на дне, как некий резерв на случай, если придётся обновить слой.

— Запоминай: четыре части сока, одна часть экстракта, пять частей жира, — сказал я, не отрывая взгляда от плошки. — Если не вернусь — рецепт на черепке, третий слева. Мешать до однородности, без комков. Комок — это дыра в экране, а дыра — это смерть. Понял?

Горт кивнул, и в полутьме я видел, как он сглотнул. Но голос, когда он ответил, был ровным, и я отметил это про себя с тихим удовлетворением человека, который видит результат обучения:

— Четыре-один-пять. Без комков. Понял.

Я зачерпнул бальзам двумя пальцами и начал наносить на левую руку. Слой должен быть плотным, непрерывным, как вторая кожа.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

Покрытие: 87% открытых участков кожи.

Экранирование витального сигнала: АКТИВНО.

Оценочный таймер: 6–8 часов.

Примечание: пот и механическое трение

снижают эффективность на 30% через 4 часа.

Рекомендация: избегать прямого контакта

с водой и абразивными поверхностями.

До восточного склона, если верить Тареку, сорок минут быстрым шагом. Час на сбор. Сорок минут обратно. Итого два с половиной часа, если всё пройдёт гладко, а если нет, у нас всё равно был запас в четыре-пять часов до критического снижения.

Я вытер руки о тряпку, взял обе плошки и вышел на крыльцо.

…

У ворот уже ждали.

Тарек стоял чуть в стороне от остальных. Копьё в правой руке, нож на поясе, за спиной связка верёвок, уложенная компактно, как хирургический набор. Он не разминался, не переступал с ноги на ногу, не крутил головой, а просто стоял, как застывшая скульптура.

Два собирателя рядом с ним выглядели иначе — оба крепкие, из тех двадцати трёх зелёных, которых Бран разбил на бригады ещё на первой неделе. Первый, что повыше — сутулый парень лет двадцати пяти с обветренным лицом и руками лесоруба — широкими, жилистыми, с мозолями на каждом пальце. Кирена вчера назвала его Дагер. Второй чуть моложе, безбородый, с вытянутым лицом, на котором проступали скулы, как проступают рёбра у голодающего — Эдис, кажется. Оба держали на плечах мешки из грубого полотна, пустые, но объёмные, и оба смотрели на плошку в моих руках с одинаковым выражением.

— Подходите, — сказал я, опускаясь на колено и ставя плошку на утоптанную землю. — Руки, шея, лицо, уши. Особенно уши, за ними и под мочкой. Слой должен быть плотным, непрерывным. Если останется хоть полоска чистой кожи, то вы как фонарь в темноте, и каждая тварь за стеной увидит вас мгновенно.

Тарек подошёл первым. Зачерпнул бальзам двумя пальцами и начал наносить деловито, без брезгливости, как наносят глину на лицо перед охотой. Он уже видел, что мазь делает, ведь вчера стоял рядом, когда я обрабатывал стену, и видел, как шестеро обращённых отступили от двух метров бревна, словно их оттолкнули невидимой рукой.

Дагер взял бальзам осторожно, понюхал, поморщился, но стал мазать, копируя движения Тарека. Его пальцы двигались медленнее, руки дрожали едва заметно, на грани видимости, но я был хирургом и видел тремор задолго до того, как его замечали остальные. Страх. Разумный, правильный страх человека, который понимает, куда идёт.

Эдис отшатнулся.

Бальзам был у него на ладони, и запах ударил в нос — горечь красножильника, помноженная на металлическую свежесть серебра, выдавала комбинацию, от которой першило в горле и слезились глаза. Парень скривился как от пощёчины, и сделал шаг назад, вытянув руку с бальзамом от себя, словно держал горсть навоза.

— Это чем воняет-то? — выдохнул он, и в его голосе было столько детского отвращения, что в другой ситуации я бы улыбнулся. — Как дохлая кошка в…

Тарек повернулся к нему. Просто посмотрел, и Эдис замолчал, закрыл рот и стал мазать.

Я проверил каждого. Прошёлся вдоль строя, как хирург проверяет стерильность перед операцией: заглянул за уши, проверил линию роста волос на затылке, заставил Дагера закатать рукава и намазать запястья до самых локтей. Бальзама ушло больше, чем я рассчитывал. Четыре взрослых мужчины съедают ресурс быстрее, чем формула на черепке. В резервной плошке осталось на одно нанесение, может быть, на полтора, если экономить.

Тарек закончил первым и повернулся к воротам. Замер.

Варган стоял у левой створки, привалившись к ней плечом, и палка из ясеня упиралась в землю, как третья нога. Он не спал, это было видно по тёмным полукружиям под глазами, по тому, как глубоко запали щёки, по неровной щетине, которая за последние дни превратилась в подобие бороды, клочковатой и неопрятной.

Он молча снял с пояса нож.

Ножны были костяные, бледно-жёлтые, с тёмными прожилками. Кирена вырезала ножны из бедренной кости зверя, и на поверхности ещё виднелись следы резца — грубые, неровные, но прочные, как всё, что делала эта женщина. Сам нож был простым, с лезвием из кости, но рукоять обмотана полосками шкуры, и эта обмотка была тёмной от пота — нож носили каждый день годами, как носят вещь, к которой привыкла рука.

Варган протянул его Тареку.

Он посмотрел на нож, потом на Варгана. Между ними прошло что-то, для чего у меня не было слов. Тарек принял нож обеими руками, коротко опустил голову и закрепил ножны на поясе, рядом со своим, так что теперь у него было два клинка и оба, подумал я, заслужены.

Варган повернулся ко мне.

— Вернитесь, — сказал он.